Предыдущая глава — Столбы для Юксовичей
Следующая запись в трудовой книжке Берсудского — серьёзное понижение социального статута: в 1969-1971 году он работает сторожем на дровяном складе на Варшавском вокзале с окладом 60 рублей в месяц. Но главное это был ДРОВЯНОЙ склад, что в те годы обычно означало разномастные куски древесины, которые покупатели уже сами пилили и кололи на дрова. В переводе на язык скульптора – неограниченный доступ к бесплатному дереву любой породы и конфигурации.
Режим работы — сутки через трое – означало, что стучать топориком и киянкой можно было теперь не только по выходным, но почти каждый день.
И ещё был Эрмитаж, в который тоже можно было теперь ходить, сколько хочешь, и он там рассматривал древнеегипетскую скульптуру, и деревянную скульптуру из Европы 16 века. А в 1971 туда привезли выставку немецкого скульптора — экспрессиониста Эрнста Барлаха, и по воспоминаниям Гоголицына, Берсудского невозможно было оторвать от его «Парящего ангела».
Через три года комнатка на Свечном была полна до отказа персонажами, которые завораживали гостей.
ЭБ: Я не был женат, жил один, ходил в скульптурную студию, мы лепили женщин обнажённых, лепили портреты. Потом мне надоело изображать то. что вижу. Предпочитаю фантазировать, придумывать формы, образы, а потом что в башке родилось – выдавать наружу. (1992, Монолог на фоне Шарманки)
Юрий Гоголицын привел на Свечной журналиста газеты «Строительный рабочий» Вадима Полторака. В его воспоминаниях Гоголицын фигурирует под прозрачным псевдонимом «Искусствовед»
Вадим Полторак:
Искусствовед работал неподалеку в Управлении по охране памятников, и визиты к нам, можно сказать, входили в его служебные обязанности. Ему нужны были публикации об этих самых памятниках. Искусствовед вообще-то бредил Серебряным веком и мирискусниками, о которых я, темная вербота, впервые от него же и услышал. Когда мы ему позволяли, он просвещал нас лекциями, исполненными тем напыщенным языком, который выработали между собой жрецы искусства.
Однажды Искусствовед предложил:
– Не согласитесь ли Вы посетить одного молодого скульптора? Он, правда, без образования. Но очень старается. Может быть, Вам покажется любопытным…
В назначенный срок мы отправились куда-то в район улицы Марата, где прежде я не бывал. Сырой и затхлый колодец двора, ужасающая лестница, километровый полутемный коридор коммунальной квартиры – все это меня, кое-как постигающего азы архитектуры, подавило своей грандиозностью.
Но затем мы вошли в узкую и высокую комнату, напоминающую спичечный коробок, поставленный на ребро. Вошли, как в иной мир. Быт здесь если и ночевал, то потом тщательно скрывался. Множество скульптур на полках и прямо на полу, дивный запах дерева, морилки и лака.
Больше всего изображений зверей и птиц. Но они никак не напоминают сладенькие картинки детских книжек, в них какой-то порыв и страсть. На полу стоят, блестя политурой, мощные торсы, поражая разнообразием деревянной фактуры. Вовсе не разбираясь в искусствоведческих тонкостях, я не мог сказать, плох ли, хорош ли сам факт, что сработавший этот мир мастер не учился в Академии художеств. Мне просто несколько мешали люди, находившиеся со мной в этом пенале. Мне хотелось побыть здесь одному, как в лесу среди деревьев, когда теряется отношение зрителя к зрелищу, остается единение, в котором все растворено и все кристаллизовано.
Вернувшись в редакцию, я отрядил в удивительный коробок с чудесами нашего фотографа Сашу Дроздова. Сам я что-то такое написал малохудожественное, но для «Стройраба» сошло. Главное, я считал, – дать побольше фотографий, чтобы схваченный объективом мир у кого-нибудь еще, как у меня, затронул струну, о которой не подозреваешь.
Вадим Полторак. Дерево в руках мастера – Строительный рабочий, 1970
Есть такие люди, понемногу, но разносторонне способные, с которыми легко в обществе, с которыми можно незаметно провести время в разговорах ни о чем. И есть другие, одаренные богато в чем-то одном. Кроме этого одного, их словно ничего не интересует… Таков Эдуард Берсудский.
Он рабочий, работает на лесоскладе, где и отыскивает себе среди отходов подходящие деревянные чурки. Из этих чурок в своей комнатке (она же мастерская) он режет лица и фигуры человека. Вся комнатка его заставлена деревянными скульптурами, которые хочется рассматривать долго.
Эдуарда не интересует гладкая красивость или даже спокойная красота, он изображает в дереве лица, преданные большой страсти.
Это может быть всепоглощающая страсть к искусству вместе с печалью, вырастающей невозможность достижения совершенства — как у «Грустных музыкантов». Или хмельная страсть веселить людей — как у «Скоморохов». Или скорбная страсть к размышлению. Или страсть к содеянию зла — как у «Бабы Яги».
Вадим Полторак:
С Берсудским мы по-настоящему сошлись и подружились несколькими годами позже, когда я уже опять в газете не работал. Я метался из крайности в крайность, а он все так же однообразно постукивал топором и стамесками. Я мог предъявить небу целый ворох разнообразных разочарований, а у него в новой квартире выстраивались работы – одна замечательнее другой.
Настало время, когда я приходил к нему в мастерскую едва ли не каждый вечер, чтобы отдохнуть от самого себя. Эд изо всех сил пытался правильно меня настроить, будто найденный в развалах инструмент. Рецепт был всегда один, очень искренний, очень, как мне казалось, детский, но такой же бесспорный, как единственная буханка хлеба, которую я когда-то нес домой в зябкости раннего утра. Работать надо, твердил Эд, работать каждый день. Если ты не умираешь и можешь пошевелить рукой. Надо изо всех сил двигать свое единственное дело, после как следует отоспаться и снова впрячься в работу, а иначе все в жизни бессмысленно. Эд был наивно убежден, что моя работа есть писанина. И, упорно чиркая ручкой по бумаге, я перестану бесплодно восхищаться его волшебным топориком. Все такие разговоры чаще всего заканчивались выпивкой, причем Эд участвовал чисто символически, чтобы я не почел себя в одиночестве, – вино всего лишь эрзац для того, кого пьянит сам процесс отыскивания крыльев в найденном на дворе пне.
В том же году произошла еще одна встреча, сыгравшая немалую роль в судьбе Берсудского.
ЭБ В психоневрологический диспансер, что на Обводном канале, меня занесла потребность произнести такую невинную фразу, как «Леди, я вас хочу» без заикания. Ибо обычно Леди не дожидалась конца и убегала.
Логопедом здесь работал Генрих Давыдович Элинсон. Он занимался гипнозом и повергал нас в сон. Покуда мы спали, он заполнял авторучкой листы графики, графическими композициями, состоящими в основном из женщины, лошадей и птиц. Обычно, когда мы просыпались, лист уже был полностью заполнен.
Он засунул между моих зубов карандаш, дабы они как-то разжались, и пропустил несколько слов наружу. Но как только он узнал, что я занимаюсь деревянной скульптурой, он вытащил карандаш из моего рта, и мы забыли, зачем я, собственно, пришёл.
Генри Элинсон: Комната Эдуарда была более похожа на мастерскую, чем на жилище. На столе аккуратно были разложены разного вида стамески и другие режущие и нережущие инструменты. Комнату населяли деревянные люди и животные: под потолком висела угрожающая горилла, на полке сидел добрый петербургский лев, ворона оглядывала с неудовольствием окружающее пространство. На шкафу стояла групповая скульптура — колесо, на котором толпились деревянные люди. Эдуард нажал кнопку, и круг начал вращаться вокруг своей оси. «Это круг жизни», — заметил Эдуард.
Оказалось, что Элинсон живет на Ковенском переулке, как раз напротив той котельной, где Эд рубил столбы для Юксовичей. Он тоже захотел попробовать себя в скульптуре
ЭБ: Я достал ему несколько кусков сосны, дал пару стамесок, топор, и он начал рубить и резать в своей коммуналке на Ковенском переулке, где он тогда жил с женой и дочерью. Когда очередное бревно было закончено, он обычно нёс его на кухню, включал газ на плите и обжигал его со всех сторон. Соседи, разумеется, были счастливы и бегали за ним с разными предметами, включая ножи и сковородки, но это его не останавливало. Благодаря библиотеке Гарика я узнал многих поэтов и художников, о существовании которых даже не подозревал – и несколько увеличил зачатки своего интеллекта.
Элинсон давал Эду читать самиздат, в частности, перепечатанные на папиросной бумаге романы Генри Миллера, которые он сам переплетал и делал обложки. В такие же самодельные книги превращались страницы из журнала Иностранная литература, изредко печатавшего современную западную прозу. И что очень существенно – познакомил его с магазином Книг стран народной демократии, где можно было за вменяемые деньги приобрести книги по искусству, изданные в Восточной Европе. Тексты они не понимали – но картинки не нуждались в переводе. Эд сохранил пожелтевшие и рассохшиеся небольшие черно-белые брошюры на немецком по истории готической и романской скульптуры.
Но ни Эрмитажем, ни Барлахом, ни книжками стран народной демократии объяснить полившийся из 30 летнего парня поток образов не получается…
Chat GPT. Рождение деревянного мира Эда Берсудского.
С 1969 по 1973 год Эд Берсудский жил один в узкой комнате коммунальной квартиры в Свечном переулке в Ленинграде. Ночью он работал сторожем на дровяном складе у Варшавского вокзала. Днём резал дерево — обрезки, отходы, брошенные балки — превращая их в мир существ, которых прежде не было.
Это были не «ранние работы».
Это был фундамент всего, что позже станет Шарманкой.
Животные, шуты, монахи, музыканты, гротески и молчаливые наблюдатели заполняли комнату, превращая её скорее в средневековую мастерскую, чем в советское жильё. Задолго до того, как в его искусство вошла механика, Эд уже построил театр — театр вырезанных присутствий.
Перед вами — двенадцать ключевых фигур этого скрытого мира.
1. Коммунальная крыса (1971)
Вырезанная из выброшенного дерева, «Коммунальная крыса» — не шутка и не сатира. Это тотем. В советских коммуналках выживание было биологическим — еда, территория, шум, вторжение. Крыса принадлежит к тому же виду, что и люди, жившие там.
Отполированная и напряжённая, она странным образом исполнена достоинства — словно само выживание является формой благородства. Ранняя скульптура Эда не рассказывает историй. Она предъявляет существа. Эта крыса — одно из них.
2. Голова шута (ок. 1971)
Шут не смеётся. Его рот открыт, напряжён, будто он застрял между словом и криком. В средневековой культуре шуты были единственными, кому дозволено говорить правду. Шут Эда несёт ту же опасную свободу.
В этой вырезанной голове уже заключена будущая Шарманка: исполнитель, вынужденный говорить за мир, который не желает слушать.
3. Коленопреклонённый (собрание В. Иосельзона)
Эта фигура не религиозна, но глубоко духовна. Человек стоит на коленях перед чем-то безымянным — тяжестью, превосходящей его самого. Грубый, массивный, обращённый внутрь, он воплощает человеческую потребность предстать перед смыслом, даже без слов.
4. Вакх на свинье (1971–1973)
Это не античная мифология. Это карнавал. Вакх едет верхом на свинье — плоть на плоти, желание на желании. Гротескная, комическая и при этом странно серьёзная, эта фигура принадлежит традиции Босха и средневековой ярмарочной резьбы, где святость и вульгарность сосуществуют.
5. Птица (1971–1973)
Птицы Эда не летают. Они наблюдают. Сидящая настороже, эта птица — свидетель: чуть в стороне от мира, но не способная его покинуть. Позднее Шарманка будет полна таких наблюдателей. Это — их предок.
6. Танцующая женщина (по Барлаху, 1971)
Этот танец не радостен. Он выстрадан. Тяжёлая, обращённая внутрь, женщина несёт движение как ношу. Среди зверей и гротесков она напоминает о хрупкой, измотанной человечности.
7. Лев (ок. 1971–1973)
Не символ власти, а присутствие. Спокойный, задумчивый, почти усталый, лев стоит как средневековый страж на пороге иного мира. Позже львы будут охранять входы в Шарманку.
8. Группа львов (на выставке в Доме природы, 1976)
Когда львы стоят вместе, они становятся архитектурой. Переставая быть отдельными скульптурами, они образуют проход. Театр уже начинает складываться.
9. Обезьяны (1971–1973)
Эти обезьяны пугающе человечны — любопытные, глуповатые, подражательные. Это зеркала. Мир Эда — мир, где человеческое и животное перетекают друг в друга.
10. Музыканты, лев и первый шарманщик
Здесь фигуры складываются в сцену. Музыка, вырезанные тела и первый механический элемент соединяются. Это момент, когда скульптура начинает превращаться в театр.
11. Монах (1971–1973)
Тихий и обращённый внутрь, монах не действует — он наблюдает. Сам Эд в те годы жил почти как монах: бедно, одиноко, ежедневно работая резцом. Эта фигура несёт в себе ту же тишину.
12. Венера (1971–1973)
Не идеализированная и не мифологическая, а уязвимая. Венера Эда — плоть, открытая и настоящая. Среди зверей и масок она напоминает о том, что значит быть человеком.
Кинематический театр "Шарманка" 
