Демобилизованному солдату полагался бесплатный проезд на поезде до любого города страны – Эд попросил выписать ему билет до Харькова, где жили дальние родственники матери. Там в это время работал знаменитый логопед Дубровский, о котором он прочитал в «Комсомольской правде», лечивший от заикания на сеансах массового гипноза. То ли сработала аллергия Берсудского на массовые мероприятия, то ли гипноз на него не действует, но Дубровский, хотя и отнесся сочувственно к демобилизованному солдату, помочь ему не смог. К Новому году он приехал домой в Питер.
ЭБ: Без десяти полночь 31 декабря 1961 года вышел на Невский, запасшись предварительно бутылкой Бенедектина, чтобы посмотреть, что там происходит в полночь – и увидел еще несколько таких же прохожих со странностями. Хотел быть писателем, привез толстую рукопись, отнес ее куда-то, мне посоветовали работать над собой дальше, я купил за 25 руб два тома толкового словаря Даля и думал, что вот прочту его – и никто передо мной не устоит
За те три года, что Эд служил в армии, в семье произошли изменения. Альберт женился, переехал к жене, и у них появился ребенок. Мать и Николай Иванович оформили свой брак и встали на очередь на кооперативную квартиру (он был преподавателем Лесотехнической Академии и мог позволить себе купить жильё) . Они жили на Свечном, а Эда пока что поселили в маленькую комнату отчима (8 квадратных метров) в начале Кирочной улицы (тогда Салтыкова-Щедрина).
Автодело пригодилось – Эд пошёл работать шофёром грузовика и одновременно – экспедитором.
ЭБ: «Чтобы завести грузовик зимой в морозы, надо было залезть под машину с факелом, разогреть поддон с маслом, потом ручку крутить. Потом получить накладные и загрузить товар на Варшавском вокзале, и затем развезти его на разные склады по городу, сличая грузы с накладными и оформляя получение товара. Однажды на проспекте Обуховской обороны пытался под дождем обогнать трамвай по скользкой торцевой мостовой («брусчатке») и чуть не врезался в баб, разгружавших что-то, в результате загнал грузовик под откос… Эти женщины первыми прибежали на помощь, но я был целёхонек. С работы меня уволили. Нанялся в другой парк водить самосвал – там было проще, не такая нервная работа: возил снег и песок. Еще год проработал»
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДА
г. Ленинград. 13/X — 62 10 месяцев на свободе и все 10 месяцев хожу под бременем своей ничтожности. Мало сознавать своё ничтожество, надо и что-то делать, чтобы выйти из этого мертвого настроения.
5/I — 63 Год свободы. Кастрированный год. Бесполезный, бесплодный год.
Лечение заикания отброшено в дальний угол. Работа занимает всё время и воинствует. Моё меню: чёрный кофе и картошка с хлебом. О чём ещё может мечтать смертный.
Комната отчима, в которой временно поселили Эда, находилась на пятом этаже во втором доме от Литейного проспекта.
ТЖ Из окна комнаты Эда на пятом этаже была видна крыша Дома Офицеров (бывшего Офицерского собрания) с замысловатыми башенками и куполами. Я в это время жила с бабушкой в 10 минутах ходьбы на Моховой, и из окна моей комнаты – тоже на пятом этаже – была видна эта же самая крыша — но не сбоку, как у Эда, а с фронтальной стороны. Эти башенки и купола производили странное впечатление – как будто какой-то другой, фантастический город жил там своей жизнью.
Следующий перекресток по Литейному в сторону Невского – это пересечение с улицей Пестеля. Повернешь голову направо – взгляд упрется в фасад Пантелеймоновской церкви (в те времена – завод Электропульт), а за ней – Фонтанка, Летний сад, Михайловский замок, Марсово поле и купола Храма на крови. Повернешь голову налево – а там – Свято-Преображенский собор с оградой из пушек и цепей, одна из немногих работающих церквей. Вокруг нее – скверик и бабушки с внуками на скамейках, внутри — запах ладана и свечей… Квартал между Литейным проспектом и собором занимает Дом Мурузи, а в нем – «полторы комнаты», в которых жил тогда Иосиф Бродский.
Если смотреть вдоль Литейного – взгляд упирается в колокольню Владимирского собора. Во флигеле собора был родильный дом, в котором Эд и появился на свет – и оттуда налево через три минуты ходу – его детсад в квартире Достоевского, и ещё через пять – дом на углу Свечного переулка и улицы Достоевского, где он вырос.
С любого из этих адресов до театров, куда Эд продолжил ходить после армии, и до музеев, которые он открыл для себя чуть позже, можно дойти пешком – по городским пейзажам, от которых мурашки по коже и перехватывает дыхание.
Борис Понизовский, с которым я познакомилась в 1966, а Эд – в 1974м (опять же – может быть, мы тогда и встретились, но не заметили друг друга) сказал об этой школе, которую мы все проходили:
«Петербург своей архитектурой развивал горожанина очень глубоко. Я чувствовал влияние города просто даже в прогулках…»
Через год мать и отчим Эда стали владельцами одной из первых кооперативных квартир – у парка Победы, и комнату на Кирочной пришлось сдать государству. Эд вернулся в комнату на Свечном – но туда же вернулся и Алик после развода с первой женой.
Около года они делили одну комнату на двоих.
Нет худа без добра – вглядевшись в жизнь младшего брата, Алик пристроил его работать в местечко получше: слесарем — электриком на военный завод на проспекте Карла Маркса. Там Эд встретил человека, которому до сих пор благодарен за науку – слесаря Алексея Васильевича Пигалева, научившего его премудростям мастерства. Эду понравилось там настолько, что он стал членом бригады рабочих-рационализаторов – и что-то он даже там изобрёл.
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДА
16/VIII 63. 1 год и 8 месяцев свободы. Живу. Сегодня ещё появилась в черепе пока мало осознанная, но уже видимая цель моего существования на сей планете, помочь таким же, как и я (детали не расписываю). Первая цель на пути к главной: создать прибор для тренировки речи. В путь.
3/X 63 Приветики! Скоро 2 года после каземата. Более-менее интенсивно существую: работа более-менее интересная. Но всё ещё удовлетворения мало. Мало тружусь, много философского тумана, много обывательской лени, мало борьбы с собой, неясность цели, неясность призвания. Принцип тот же: свобода, независимость, не ныть в любой обстановке, бить в цель, меньше слов, больше дела!
В конце 1963 года дом на Свечном пошел на капитальный ремонт, и братьев переселили в комнату в маневренном фонде на Бронницкой улице. Там Эд придумал ставить ножки кровати в банки с водой, чтобы хоть как-то спастись от клопов и тараканов, но те тоже не дураки были – прыгали на кровать прямо с потолка. Алик приводил туда своих подружек, и Эд однажды привел свою. Нина Борисевич выросла в детском доме – ее родители погибли во время блокады.
НИНА: С Эдуардом нас познакомила в 1962 или в 1963 году медсестра в психоневрологическом диспансере, где мы оба лечились от заикания. Он в это, конечно, не верил. Мы с Эдей подружились. Под Новый 1963 год мы шли из диспансера на проспекте Газа, (я помню, купили ром-бабу, Эдик их любил), и он меня пригласил к нему на Бронницкую. Попался навстречу отглаженный Алик. Это единственный раз, когда я его видела. Встречались всегда по его инициативе. Я жила после детдома в общежитии, он приходил и бросал камешки в окошко. Я убиралась у его мамы, прирабатывала. Она меня расспрашивала про него, иногда деньги давала, чтобы я ему что-нибудь купила (например, увидела, что у Эда рубашка изношенная). Он был очень замкнутый человек. Маму свою очень любил и жалел, т.к. муж её во многом ограничивал. С Аликом отношения были сложные. Старший брат не интересовался его жизнью. Эдя рано стал одиноким при своих близких. После общежития я сама жила в маневренном фонде на 6-ти квадратных метрах, но пыталась как-то разнообразить его одиночество. Мы много ходили на концерты в Выборгский дом культуры, где я играла в струнном оркестре и доставала контрамарки.
Но его духовный мир был для меня закрыт. Мы могли месяцами не встречаться. Эдя жил своею жизнью, а я своей. В 1964 ездили в Таллин автостопом. Это тоже была его инициатива – он организовал книжки талонов на автостоп. Так же автостопом ездили в Псков и в Ригу. Он много работал, но когда мне на работе давали профсоюзные путёвки(), то мы по ним ездили вместе – так мы съездили в Кижи: сначала на поезде до Петрозаводска, а потом на теплоходе, в каюте на четыре человека – вместе с моими товарищами с фабрики. Мне было с ним интересно. У него училась юмору, жизни. Это время для меня было насыщенным (работа, учёба, оркестр), поэтому даже не мечтала о будущем. Не могу вспомнить о чём мы разговаривали, спорили. Было чудесное время — молодость!
Перспектива вернуться после капремонта в ту же одну на двоих комнату не радовала обоих братьев, но Алик уже тогда знал, как работает система, и как ее использовать себе во благо: сходил в какие-то кабинеты, нажал на правильные кнопки – и в результате каждому из них предоставили по отдельной комнате в том же доме: в разных коммунальных квартирах и на разных этажах. Эду досталась комната на самом верхнем
ЭБ У меня была длинная комната 16 кв метров в коммунальной квартире из 5 семей. Я ее разделил на 2 части – спальня и мастерская. Соседи никогда не жаловались на стук….
Нина: Соседи его уважали за его скромность и золотые руки. Он всегда старался кому-то в чём-то помочь – даже без напоминания. Он мне показывал письмо, которое послал потом куда-то в Польшу (взял адрес из журнала Техника-молодёжи), — со своими зарисовками аппарата и предложениями по поводу излечения заикания. К сожалению, ответа он так и не получил. У него был очень пытливый ум. Дома у него всюду были оригинальные приспособления: нажмёшь маленькую кнопочку и дверь в квартиру открывается. Или: вместо будильника придумал устройство, которое в назначенное время сдёргивало одеяло к ногам.
Материалы для таких поделок в советское время нельзя было купить в магазинах, поэтому Эд, как и остальные граждане, таскал всё с работы – даром что это был «почтовый ящик». Иногда перебрасывал через забор в укромном месте, а потом поднимал уже с наружной стороны, иногда выносил прямо через проходную, спрятав под одеждой. Однажды вынес через проходную токарный станок, привязав его к поясу и спрятав между ног под длинным плащом. Со скипидаром правда, случилась неприятность — бутылку, которую была спрятана в штанах, раздавили в толпе — и жидкость потекла. Он едва добежал до дома и плохо соображая, плюхнулся в горячую ванну в надежде избавиться от боли — и вылетел оттуда с воплем…
Нина: Мы с ним ездили в Ольгино, где напилили много осинок и он сделал оригинальный домик для моего телевизора с красивыми окнами.
Нина сохранила самые первые попытки Эда делать что-то трехмерное
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДА
27/IX 64г. Скоро 3 года после каземата. Из плена философских умозаключений, нытья, пессимизма, интеллигентских самокопаний — есть только один выход, только один выход — действие! (Вывод сделан на основании опыта на собственной шкуре). «
«Действием» стала студия скульптуры и курсы рисунка при Доме медицинских работников.
Кинематический театр "Шарманка" 