Предыдущая глава — Стройбат в Воркуте(2)
Демобилизованному солдату полагался бесплатный проезд на поезде до любого города страны – Эд попросил выписать ему билет до Харькова, где жили дальние родственники матери. Там в это время работал знаменитый логопед Дубровский, о котором он прочитал в «Комсомольской правде». Дубровский лечил заикание на сеансах массового гипноза. То ли сработала аллергия Берсудского на массовые мероприятия, то ли гипноз на него не действует, но Дубровский, хотя и отнесся сочувственно к демобилизованному солдату, помочь ему не смог. К Новому году Эд приехал домой в Питер.
ЭБ: Без десяти полночь 31 декабря 1961 года я вышел на Невский, запасшись предварительно бутылкой Бенедектина, чтобы посмотреть, что там происходит в полночь – и увидел еще несколько таких же прохожих со странностями. Хотел быть писателем, привез толстую рукопись, отнес ее куда-то, мне посоветовали работать над собой дальше, я купил за 25 рубля два тома толкового словаря Даля и думал, что вот прочту его – и никто передо мной не устоит
За те три года, что Эд служил в армии, в семье произошли изменения. Альберт женился, переехал к жене, и у них появился ребенок. Мать и Николай Иванович оформили свой брак и встали на очередь на кооперативную квартиру (он был преподавателем Политехнического института и мог позволить себе купить жильё). Пока что они жили на Свечном, а Эда поселили в маленькую комнату отчима (8 квадратных метров) в начале Кирочной улицы (тогда Салтыкова-Щедрина).
Автодело пригодилось – Эд пошёл работать шофёром грузовика и одновременно – экспедитором.
ЭБ: Чтобы завести грузовик зимой в морозы, надо было залезть под машину с факелом, разогреть поддон с маслом, потом ручку крутить. Потом получить накладные и загрузить товар на Варшавском вокзале, и затем развезти его на разные склады по городу, сличая грузы с накладными и оформляя получение товара. Однажды на проспекте Обуховской обороны я пытался под дождем обогнать трамвай по скользкой торцевой мостовой («брусчатке») и чуть не врезался в баб, разгружавших что-то, в результате загнал грузовик под откос… Эти женщины первыми прибежали на помощь, но я был целёхонек. С работы меня уволили. Нанялся в другой парк водить самосвал – там было проще, не такая нервная работа: возил снег и песок. Еще год проработал.
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДА
г. Ленинград. 13/X — 62 10 месяцев на свободе и все 10 месяцев хожу под бременем своей ничтожности. Мало сознавать своё ничтожество, надо и что-то делать, чтобы выйти из этого мертвого настроения.
5/I — 63 Год свободы. Кастрированный год. Бесполезный, бесплодный год.
Лечение заикания отброшено в дальний угол. Работа занимает всё время и воинствует. Моё меню: чёрный кофе и картошка с хлебом. О чём ещё может мечтать смертный.
Комната Николая Ивановича на Кирочной, в которой временно поселили Эда, находилась на пятом этаже во втором доме от Литейного проспекта — напротив Дома Офицеров, бывшего Офицерского собрания.
Из окна была видна крыша Дома Офицеров с замысловатыми башенками и куполами. Я в это время жила с бабушкой в 10 минутах ходьбы на Моховой, и из окна моей комнаты – тоже на пятом этаже – была видна эта же самая крыша — но не сбоку, как у Эда, а с фронтальной стороны. Эти башенки и купола производили странное впечатление – как будто какой-то другой, фантастический город жил там своей жизнью.
Следующий перекресток по Литейному в сторону Невского – это пересечение с улицей Пестеля. Повернешь голову направо – увидишь в торце фасад Пантелеймоновской церкви (в те времена – завод Электропульт), а за ней скрываются Фонтанка, Летний сад, Михайловский замок, Марсово поле и купола Храма на крови. Повернешь голову налево – а там Свято-Преображенский собор с оградой из пушек и цепей, одна из немногих работавших тогда церквей. Вокруг нее – скверик и бабушки с внуками на скамейках, внутри — запах ладана и свечей…
Квартал между Литейным проспектом и собором занимает Дом Мурузи, а в нем – «полторы комнаты», в которых жил тогда Иосиф Бродский.
Если смотреть вдоль Литейного – взгляд упирается в колокольню Владимирского собора. Во флигеле собора был родильный дом, в котором Эд и появился на свет – и оттуда налево через три минуты ходу – его детсад в квартире Достоевского, и ещё через пять – дом на углу Свечного переулка и улицы Достоевского, где он вырос.
С любого из этих адресов до театров, куда Эд продолжил ходить после армии (и я как раз в это время начала активно их посещать — и смотрела те же спектакли), и до музеев, которые он открыл для себя чуть позже, можно дойти пешком по городским пейзажам, от которых мурашки по коже и перехватывает дыхание.
Борис Понизовский, с которым я познакомилась в 1966, а Эд – в 1974м (опять же – может быть, мы тогда и встретились, но не заметили друг друга), сказал об этой школе, в которой мы все были учениками:
«Петербург своей архитектурой развивал горожанина очень глубоко. Я чувствовал влияние города просто даже в прогулках…»
В 2010 году мы снимали фильм «Происхождение «Шарманки», и решили, что самое тихое место, где Эд может рассказать об Эрмитаже, как своём университете, будет крыльцо с атлантами. Однако всё пошло не по плану — сначала Эд отвлёкся на детали, а потом приехал снегоуборщик… Но как обычно, главное оказалось в деталях — город отразился в том, как вырезаны «пальчики» на ногах атлантов.
Через год мать и отчим Эда стали владельцами одной из первых кооперативных квартир – у парка Победы, и комнату на Кирочной пришлось сдать государству. Эд вернулся на Свечной – но туда же вернулся и Алик после развода с первой женой. Около года они делили одну комнату на двоих.
Нет худа без добра – вглядевшись в жизнь младшего брата, Алик пристроил его работать в местечко получше: в «почтовый ящик» (военный завод) на проспекте Карла Маркса.
ЭБ: «Брат там работал начальником каким-то в лаборатории, а я работал в цеху, он меня устроил слесарем. Меня здесь учил очень хороший человек Алексей Васильевич Пигалев, он меня научил главной слесарной работе, то, чего я никогда не умел, он меня научил всему: как пилить металл, как резать, как нарезать резьбу и так далее, и так далее»
Работа понравилась Эду настолько, что он стал членом бригады рабочих-рационализаторов – и что-то он даже там изобрёл.
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДА
16/VIII 63. 1 год и 8 месяцев свободы. Живу. Сегодня ещё появилась в черепе пока мало осознанная, но уже видимая цель моего существования на сей планете, помочь таким же, как и я (детали не расписываю). Первая цель на пути к главной: создать прибор для тренировки речи. В путь.
3/X 63 Приветики! Скоро 2 года после каземата. Более-менее интенсивно существую: работа более-менее интересная. Но всё ещё удовлетворения мало. Мало тружусь, много философского тумана, много обывательской лени, мало борьбы с собой, неясность цели, неясность призвания. Принцип тот же: свобода, независимость, не ныть в любой обстановке, бить в цель, меньше слов, больше дела!
В конце 1963 года дом на Свечном пошел на капитальный ремонт, и братьев переселили в комнату в маневренном фонде на Бронницкой улице. Там Эд придумал ставить ножки кровати в банки с водой, чтобы хоть как-то спастись от клопов и тараканов, но те тоже не дураки были – прыгали на кровать прямо с потолка. Алик приводил туда своих подружек, и Эд однажды привел свою.
Нина Борисевич (1) выросла в детском доме – ее мать погибла от артобстрела во время блокады, а восьмимесячная Нина была контужена.
НИНА: С Эдуардом нас познакомила в 1962 году медсестра в психоневрологическом диспансере, где мы оба лечились от заикания. Он в это, конечно, не верил. Мы с Эдей подружились. Под Новый 1963 год мы шли из диспансера на проспекте Газа, (я помню, купили ром-бабу, Эдик их любил), и он меня пригласил к нему на Бронницкую. Попался навстречу отглаженный Алик. Это единственный раз, когда я его видела. Встречались всегда по его инициативе. Он приходил и из окна лестничной клетки бросал камешки мне в окошко. Зарплата на фабрике была маленькая, и я прирабатывала уборками, и он предложил познакомить меня со своей матерью, которая искала тогда помощницу по хозяйству, и убираться у неё. Так я с Лидией Александровной и познакомилась. Она всегда меня очень вкусно кормила, а для меня это была радость. Она меня расспрашивала про него, иногда деньги давала, чтобы я ему что-нибудь купила (например, увидела, что у Эда рубашка изношенная). Он был очень замкнутый человек. Маму свою очень любил и жалел, т.к. муж её во многом ограничивал. С Аликом отношения были сложные. Старший брат не интересовался его жизнью. Эдя рано стал одиноким при своих близких, и я пыталась как-то разнообразить его одиночество. Мы много ходили на концерты в Выборгский дом культуры, где я играла в струнном оркестре и доставала контрамарки.
НИНА: Но его духовный мир был для меня закрыт. Мы могли месяцами не встречаться. Эдя жил своею жизнью, а я своей. В 1964 ездили в Таллин автостопом. Это тоже была его инициатива – он организовал книжки талонов на автостоп. Так же автостопом ездили в Псков и в Ригу. Мне было с ним интересно. У него училась юмору, жизни. Это время для меня было насыщенным (работа, учёба, оркестр), поэтому даже не мечтала о будущем. Не могу вспомнить о чём мы разговаривали, спорили. Было чудесное время — молодость!
Перспектива вернуться после капремонта в ту же одну на двоих комнату не радовала обоих братьев, но Алик уже тогда знал, как работает система, и как ее использовать себе во благо: сходил в какие-то кабинеты, нажал на правильные кнопки – и в результате каждому из них предоставили по отдельной комнате в том же доме: в разных коммунальных квартирах и на разных этажах. Конечно, он заботился прежде всего о себе — но в результате у 25-летнего Эда впервые в жизни появилось своё собственное пространство, что в советской действительности того времени было редкой удачей.
ЭБ: У меня была длинная комната 12 кв метров в коммунальной квартире из 5 семей. Я ее разделил на 2 части – спальня и мастерская. Соседи никогда не жаловались на стук….
НИНА: Соседи его уважали за его скромность и золотые руки. Он всегда старался кому-то в чём-то помочь – даже без напоминания. Он мне показывал письмо, которое послал потом куда-то в Польшу (взял адрес из журнала Техника-молодёжи), — со своими зарисовками аппарата и предложениями по поводу излечения заикания. К сожалению, ответа он так и не получил. У него был очень пытливый ум. Дома у него всюду были оригинальные приспособления: нажмёшь маленькую кнопочку и дверь в квартиру открывается. Или: вместо будильника придумал устройство, которое в назначенное время сдёргивало одеяло к ногам.
Нина сохранила самые первые попытки Эда делать какие-то фигуры, которые он подарил ей в те годы.
Материалы для таких поделок, как и инструменты, в советское время нельзя было купить в магазинах, можно было только «достать», — поэтому Эд, как и остальные граждане, таскал всё с работы – даром что это был «почтовый ящик». Иногда перебрасывал через забор в укромном месте, а потом поднимал уже с наружной стороны, иногда выносил прямо через проходную, спрятав под одеждой. Однажды вынес через проходную токарный станок, привязав его к поясу и спрятав между ног под длинным плащом. Со скипидаром, правда, случилась неприятность — бутылку, которая была спрятана в штанах, раздавили в толпе — и жидкость потекла. Он едва добежал до дома и плохо соображая, плюхнулся в горячую ванну в надежде избавиться от боли — и вылетел оттуда с воплем…
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДА
27/IX 64г. Скоро 3 года после каземата. Из плена философских умозаключений, нытья, пессимизма, интеллигентских самокопаний — есть только один выход — действие! (Вывод сделан на основании опыта на собственной шкуре). «
Возможно, это обретенное личное пространство разбудило что-то, задавленное в детстве окриком воспитательницы, возмущенной использованием хлебного мякиша как материала. Эд начинает посещать студию скульптуры во Дворце Культуры имени Кирова,, которой руководит Лев Константинович Вальц (2)
Я попросила нашу давнюю приятельницу Ирину Сапунову расспросить о студии Вальца Анатолия Блонского (3), который посещал ее в тоже время, что и Эд.
ИРИНА: Толя вспоминает своего учителя с огромным уважением. Вальц же, в свою очередь, с большим почтением отзывался об Александре Терентьевиче Матвееве, чьим учеником он был. Студию лепки в ДК Кирова Вальц начал вести из любви к скульптуре, был её фанатом и энциклопедистом, очень много дал в её понимании своим ученикам… Вальц не ладил с «академическими» и «мухинскими» скульпторами, никогда не лепил Ленина и прочих. А от работы со студийцами получал радость. Всегда был против официоза. Толя считает, что им очень повезло, что в начале творческого пути они встретили именно Вальца.
Одной из немногих положительных составляющих советской власти было странное пространство «самодеятельности» — огромное количество студий и кружков, где люди бесплатно (или почти бесплатно) могли заниматься самыми разнообразными ремеслами, искусствами, спортом, и даже изучением иностранных языков. Преподавание, конечно, велось на разных уровнях — и по качеству, и по содержанию. Для кого-то это просто был дополнительный заработок, но многие относились к этому достаточно серьезно, и получали удовлетворение от раскрытия талантов учеников — как бы скромны или как бы ярки они не были. Единицы из тысяч, посещавших такие студии и кружки, выходили в профессионалы, но для многих этот опыт было существенной прибавкой к духовному и душевному миру (в более современной терминологии, добавлял что-то к IQ и EQ).
В распоряжении студии скульптуры в ДК Кирова находились два больших зала — и разнообразные материалы. Как настоящий хороший педагог, Вальц не принуждал учеников следовать по его пути, а поддерживал их собственное развитие. Студийцев учили лепить портреты и фигуры из глины, но Эду это не подошло.
ЭБ «У меня ничего не выходило из глины, пластилина – они очень мягкие для меня…У меня всегда было отвращение к отливанию формы, к гипсу. Это мертвый материал. Я в самом начале пытался, нас в вечерней студии учили, но я так и не сделал ни одной отливки – мне противно было… А вот дерево мне подошло. В домах, идущих на капремонт, я искал сосновые поперечные балки, которые рабочие уже разрезали на куски. Я приносил их в свою комнату в коммунальной квартире, подкладывал под них автомобильную шину, чтобы было меньше шума, и топором вырезал из них свои первые скульптуры. Все первые скульптуры – из этой балочной сосны старых петербургских домов, которые пережили войну.
Почти все свои ранние работы Эд раздарил друзьям, а вот самую первую сохранил — и кажется, через 60 лет стал на неё похож.
Из этих же сосновых балок Эд вырезал группу музыкантов и ярмарочных скоморохов, в которой смешались звери и люди, и первых своих шарманщиков (ещё статических)
ЭБ: Самые первые скульптуры – статические, они уже были в этих бревнах. Потом в них стало больше движения... Этих танцующих трубачей я сделал после того, как посмотрел фильм-мюзикл «Оливер!»
ЭБ: От дерева чем меньше отнимаешь, тем лучше. Тот, кто смотрит, дополнит мысленно. У дерева есть свои законы, особенно с ним не поспоришь… Дерево диктует, я старался не идти против него….
НИНА: Он много работал, но когда мне на фабрике давали профсоюзные путёвки, то мы по ним ездили вместе . Так мы съездили в Кижи в 1965м: сначала на поезде до Петрозаводска, а потом на теплоходе, в каюте на четыре человека – вместе с моими товарищами с фабрики.
Это был чуть ли не первый сезон после открытия музея-заповедника в Кижах — ещё до эпохи массового туризма и теплоходов, отправлявшихся прямо из центра города. Что-то важное произошло с ним там. Нина сделала несколько фотографий — он, кажется, даже не обратил внимания, что его снимают. Может быть, что-то срезонировало с забытыми детскими годами в Муроме? В академическом Питере таких архитектурных объемов нет, за исключением Храма-на-крови.
По следам этой поездки он сделал подарок Нине.
Нина: Мы с ним ездили в Ольгино, где напилили много осинок и он сделал оригинальный домик для моего телевизора с красивыми окнами.
На книжном шкафу на Свечном появилась целая композиция — возможно, на нее пошли остатки осинок, — бревенчатая мельница слева, бревенчатая звонница справа, а посередине — первый вариант круга жизни.
Десять из двенадцати этих наивных фигур, изображающих жизнь человека от младенчества до смерти, которые Эд вырезал в 1967 году, сохранилось.
К этой теме он вернется через 10 лет в одном из первых больших кинематов — «Ход жизни» — но уже на совсем другом уровне.
В 1967 Эд уговорил соседа и приятеля Анатолия Васильева (того же, кто учил его лазать по скалам в районе Приозерска) — гордого хозяина мотоцикла, съездить в Юрьев-Польский посмотреть старые церкви. Они ночевали в палатке в лесу, пекли на костре картошку и грибы — приключение получилось отличное!
Но главным впечатлением, конечно, оказалась белокаменная резьба на стенах Георгиевского собора.
Эд мало тогда знал о происхождении этой компании сказочных зверей — да и в советской печати было не принято упоминать роль европейских мастеров в строительстве древнерусских соборов, — и уж совсем не мог предположить, что встретит родственников этих львов много лет спустя в Пиренеях, в крохотном приорате Серрабона, но именно в результате этого путешествия на заднем сидении мотоцикла он впервые столкнулся с романской скульптурой.
После этой поездки на свет появились первые львы Берсудского. Один из первых — вместе со своим другом святым Иеронимом.
Через несколько лет они вырастут в размерах, и займут места на детских площадках на Каменном острове, в Юсуповском садике, в Михайловском саду…
А пока что в «почтовом ящике» на Карла Маркса могли не досчитаться маленького мотора — но кто их тогда считал? Советская система снабжения работала по принципу «Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость!» Но если гвозди в хозяйственных магазинах иногда можно было купить, то магазина, в котором частное лицо могло бы купить небольшой мотор с редуктором не существовало в природе. Их можно было только достать у работяг по стандартной таксе — за бутылку водки. (тут нужно честно признаться, что это — бросовая цена: в условиях свободной экономики такой моторчик обходится в 5-10 раз дороже, чем бутылка водки, так что социалистическая система ведения хозяйства дала Берсудскому мощную экономическую фору по сравнению с его западными коллегами)
ЭБ: На заводе, где я работал, были всякие моторы, причем некоторые не быстро крутились, а медленно – у них редуктор был. И меня очень сильно это заинтересовало – включаешь мотор, а он медленно крутится… Я подумал, что этот мотор можно как-то использовать. Я сделал такую деревянную скульптуру – получился полу-Толстой, полу-Достоевский, сунул туда этот мотор, сделал подвижную руку – и получился у меня Шарманщик – и стал медленно крутиться — и меня это привело в экстаз.
ЭБ: Я проработал на заводе шесть лет, а потом мне надоело каждый день работать. Каждый день – это нехорошо. У меня не было времени, чтобы заняться своим делом.
Летом 1969 года Эд уволился с работы и влился в поколение «дворников и сторожей».
СНОСКИ:
(1) Нина Борисевич (род. в 1942 году). Восьмимесячной девочкой с матерью и с 7летней сестрой попала под бомбёжку в осажденном Ленинграде и была контужена. Мать погибла, сестра Лида была ранена, увезена в другой госпиталь и нашлась только в 1957м. Нина выросла в детдоме.
НИНА: «У меня заикание было после бомбёжки. А в д/д меня дразнили контуженной, что это означало я не знала. И в д/д меня водили по врачам где я там пела и учили правильно говорить. Многие сочетания букв я не произносила и меня так обзывали. Но после лечения в диспансере я стала лучше говорить. После детского дома я работала на фабрике кожгалантереи имени А.Бебеля, шила перчатки, жила в общежитии, но в конце 1962 его закрыли и дали мне 6-метровую комнату в маневренном фонде с печным отоплением на 6 этаже. А в 1968 я уже по городской очереди получила комнату 14-метров в Невском районе. В детдоме играла в духовом оркестре на корнете. В Выборгском ДК культуры — на домре-альт. Летом мы ездили по городам и пропагандировали народную музыку.
Мой отец 1914г.р. Николай погиб 19.08.1944 в посёлке Канепи — 300км от Таллина и захоронен в братской могиле. Это я узнала через общество «Мемориал» и в июне 2018 посетила его. А мать похоронена в 1943 на Пискарёвском.
(2) Вальц Лев Константинович (1913-2010) — скульптор и педагог, выпускник Всероссийской Академии Художеств (1932-38), ученик Александра Терентьевича Матвеева. Преподавал в училище имени Серова. По воспоминаниям Анатолия Блонского, «Лев Константинович из волжских немцев. Он был связан с Саратовской школой.»
Саратовской школой живописи называют группу художников, сложившуюся в Саратове на рубеже XIX–XX веков. К ней относят Александра Савинова, Петра Уткина, Александра Матвеева, Павла Кузнецова, Александра Карёва, Кузьму Петрова-Водкина, а также Виктора Борисова-Мусатова, творчеством которого вдохновлялись эти художники. Отсюда .
Виктор Борисов-Мусатов, Павел Кузнецов, Петр Уткин, Александр Савинов, Алексей Карев, скульптор Александр Матвеев и уроженец Хвалынска Кузьма Петров-Водкин — это и есть та группа, которую принято называть мастерами «саратовской школы». Название очень условное — это не учебное заведение, не общая стилистическая платформа, а некая творческая общность, вербально трудноопределимая, но вполне ощутимая визуально. Точнее их можно обозначить как художников мусатовской плеяды. У всех очевидно стремление от пленэрно-импрессионистических исканий к символике и эстетике модерна, а то и сдержанно-авангардным поискам. Такое определение позволяет объединить мастеров с выраженной персональной стилистикой, общность которых держится не только землячеством, но и стремлением к высокой живописно-пластической культуре.» Отсюда
В Музее академии художеств сохранилась скульптура Льва Вальца 1930 годов — «Сидящая женщина», а в архиве Эда — его просьба, обращенная к директору института имени Репина — разрешить учащемуся студии скульптуры ДК имени Кирова Берсудскому Э.Л. посещать музей слепков для изучения и копирования античной скульптуры.
(3) Блонский Анатолий Марьянович (род в 1939) — скульптор — монументалист, выпускник Мухинского училища, член Союза художников с 1979 года. Занимался в студии Вальца почти 10 лет. Живет и работает в деревне Мартышкино между Петергофом и Ораниенбаумом. Подробности здесь. Про экспедицию 1969 года, в которой он и Эд принимали участие — в следующей главе.
Справки/досье (подготовлены с помощью чата GPT)
1. Кижи: спасённое исключение
Ансамбль Кижей занимает особое место в истории сохранения деревянной архитектуры Русского Севера. В отличие от большинства северных погостов, он был зафиксирован и осмыслен как ценность сравнительно рано — ещё в довоенные годы, а после войны оказался в поле устойчивого профессионального внимания архитекторов и реставраторов.
Именно Кижи стали тем редким случаем, когда совпали несколько факторов: относительная доступность, выразительность ансамбля, интерес специалистов и готовность государства принять объект как «витрину» народного зодчества. В советском культурном нарративе Кижи были переосмыслены не как религиозный центр, а как выдающийся пример крестьянского мастерства и инженерного гения, что сделало их идеологически приемлемыми.
Спасение Кижей стало возможным ценой радикального компромисса. Ансамбль был превращён в музей под открытым небом — сохранённый, законсервированный, выведенный из повседневной жизни. Живая среда, деревенский уклад и первоначальная функция были утрачены, но форма и техника оказались спасены. На фоне массового исчезновения северных церквей Кижи стали исключением, подтверждающим правило: сохранить удавалось лишь то, что можно было встроить в репрезентативную модель культуры.
В этом смысле Кижи — не пример типичного пути, а редкий успешный исход, недоступный для подавляющего большинства северных храмов и погостов.
2. Церковь Святого Георгия в Юрьеве-Польском: признанный, но невидимый памятник
Церковь Святого Георгия в Юрьеве-Польском занимает парадоксальное положение в истории древнерусской архитектуры. Формально она хорошо известна специалистам и включена во все академические обзоры, однако в широком культурном сознании остаётся почти невидимой.
Построенная в XIII веке, церковь уникальна своей каменной резьбой, покрывающей стены сплошным рельефным ковром. Этот орнаментальный строй резко выделяет её на фоне других домонгольских храмов. Здесь отсутствует привычное для древнерусской архитектуры сдержанное членение фасадов; напротив, поверхность стены превращена в непрерывное повествовательное поле, насыщенное фигурами, знаками и символами.
Строители и происхождение языка формы
Происхождение этого языка до сих пор остаётся предметом дискуссий. С высокой вероятностью, в строительстве и оформлении храма участвовали не только местные мастера, но и зодчие, знакомые с западноевропейской традицией — прежде всего с романской скульптурой. Речь не обязательно идёт о прямом «импорте» мастеров, но о циркуляции навыков, образов и приёмов, характерной для Европы XII–XIII веков, в которую Северо-Восточная Русь была включена значительно теснее, чем принято считать.
Фигуры на стенах церкви — звери, фантастические существа, человеческие образы, сплетённые в плотный орнаментальный ритм — по своей логике ближе не к византийской иконографии, а к западной романике, где скульптура не иллюстрирует текст, а создаёт самостоятельное поле смыслов. Камень здесь работает как дерево: резьба не подчёркивает конструкцию, а оплетает её, превращая архитектуру в тело.
«Русская романика» как вытеснённое понятие
Именно этот аспект — европейская составляющая — на протяжении десятилетий оказывался вытесненным из интерпретаций. В советской и постсоветской традиции церковь Святого Георгия предпочитали описывать как уникальное, но изолированное явление, подчёркивая её «самобытность» и избегая разговора о включённости Руси в общеевропейский художественный процесс.
Так возникла ситуация двойного отрицания: памятник признан и охраняется, но его язык как будто лишён генеалогии. Понятие «русская романика» так и не стало рабочим термином массовой культуры, несмотря на очевидные визуальные параллели с романской скульптурой Южной Франции, Северной Италии и Пиренеев.
Другой тип вырезания из контекста
В отличие от Кижей, здесь не произошло ни физического разрушения, ни зрелищного спасения. Храм уцелел, был отреставрирован и формально сохранён. Однако был утрачен иной контекст — культурно-исторический. Европейское участие в формировании художественного языка Древней Руси оказалось негласно исключено, как будто этот слой был неудобен для цельного национального нарратива.
В этом смысле церковь Святого Георгия в Юрьеве-Польском представляет особый тип утраты — утрату связей. Это памятник, существующий в одиночестве, вне системы координат, которая позволила бы увидеть его не как аномалию, а как часть большого европейского средневекового мира.
Следующая глава — Столбы для Юксовичей
Кинематический театр "Шарманка" 