Предыдущая глава — 5 Стройбат в Воркуте (1)
6. Котлован
Весной 1960 стройбат Эда перебросили на новый объект – в чистое поле (точнее, в чистую тундру) за десятки километров к востоку от Воркуты – рыть котлован платоновского масштаба.
На этом же объекте работали и зэки. Их привозили каждое утро на грузовиках: на одном — солдат, на другом – заключенных, и через некоторое время они уже приветственно махали друг другу. «Мы же были коллегами!» — вспоминает Эд.
Именно в этот период он записал в дневник песню, услышанную от зэков, которая явно не укладывается в рамки лагерного фольклора:
В диком лагере мы прозябаем,
жрем и пьянствуем, сходим с ума.
Нашим сделалась адом и раем
Кокосальмы полярная тьма.
Мы убийцы кровавое стадо,
Лес и тундра нам стали тюрьмой,
Нам уже не вернуться из ада,
Никогда не вернуться домой
Как вонючая тухлая тина,
Что на скалах залива гниет,
На щеках у нас грязь и щетина,
Мы не люди, а сволочь болот.
Безволосые, с черными ртами
горько пьянствуем с ведьмой - цингой,
Те, что живы остались, свихнутся,
Окривеют на веки душой.
Нам отсюда назад не вернуться,
Никогда не вернуться домой.
Текст отправил меня в довольно длительный поиск. Коккосальма (Kokkosalmi) оказалась вполне конкретным местом — карельской деревней на высоком берегу озера, среди торфяных болот, не замерзающих даже в сорокоградусные морозы. Такими местами могли жить только местные северные народы, знавшие тропы и правила, в которых чужой заблудится — так же, как Воркута до ГУЛАГа была местом лишь для коми.
Коккосальми была местом тяжелых боев во время Карельского восстания 1921 года, когда население, доведенное продразверсткой до голода, восстало против советской власти. После нескольких штурмов деревни Красная армия потеряла десятки убитыми, провалившимися в торфяники, замерзшими в снегах, а когда окружила деревню, обнаружилось, что ее защитники и большая часть населения ушли на лыжах в Финляндию. Часть карелов вернулась через несколько лет, но жизнь в деревне уже была нарушена.
А в 1930м в связи со строительством Беломора-Балтийского канала (ББК) в Карелию пришёл Гулаг. Спешка, с которой строился канал, и нежелание вкладывать в него какие-либо деньги, привели к решению использовать древесину там, где должен был быть бетон — и лагпункты, в задачу которых входила заготовка этой древесины, расползлись по Карелии вдоль железной дороги на Мурманск далеко от трассы канала. По-видимому, один из них обосновался в отчасти опустевшем Коккосальми. Рабочей силы для строительства канала в рекордные сроки требовалось всё больше, репрессии 1930 года не могли удовлетворить растущую потребность в рабском труде, и в распоряжение ББК были переправлены заключенные с Соловецких островов, которые до той поры пользовались некоторыми поблажками для «политических» — и там выжили люди с дореволюционной культурой. Один из них, как мне кажется, мог, попав в чудовищный режим лагпункта в разоренной карельской деревне, написать эту песню, в которой сплелись обреченность и чувство вины. Она разошлась по лагерям ББК — Владимир Юрасов ( Жабинский) севший в 1937 году (и дважды сбежавший от НКВД) вспоминает: Я эту песню слышал от лагерников-старожилов в Сегежлаге (2-е отделение ББК):
Объект был строго секретный, назначение котлована – государственной тайной, но шёпотом объяснили: «шахты для ракет».
— Погоди, — спросила я Эда, насмотревшись программ Дэвида Аттенборо, — но какой дурак может строить пусковую установку для ракет в вечной мерзлоте? Она же после первого запуска поплывёт!
Эд пожал плечами, а я нырнула в такие источники, которые и Гугл не показывает – но DuckDuckGo и Chat GPT раскопали детали сверхсекретной операции под названием «Роза».
В 2005 году газета «Ветеран — ракетчик» (июнь-2005№4/40) опубликовала воспоминания генерала-лейтенанта в отставке А.С.Калашникова о событиях конца 1950х – начала 1960х.
«Через несколько дней после показа ракетной техники (13 сентября 1958 года) меня вызвал маршал артиллерии М. И. Неделин и поставил ряд задач. «Н. С. Хрущев дал задание проработать возможность размещения боевых ракет в специальных шахтах, поэтому Вы, никого не привлекая, продумайте и подготовьте в общих чертах возможные конструктивные решения этой задачи. Пуск ракеты должен проводиться из шахты.
В июне 1961 года я был назначен заместителем председателя комиссии по проведению специальных пусков ракет Р-12. Правительством было принято решение впервые провести пуски ракет Р-12 с ГЧ (головной частью), оснащенными ядерными боевыми зарядами с целью определения их фактической мощности и эффективности. Эта операция проводилась под кодовым названием «Роза». Полевая стартовая позиция была выбрана в районе восточнее г. Воркуты, место падения головной части — на острове Новая Земля, где было оборудовано необходимой измерительной аппаратурой специальное поле. По плану предусматривалось пуск ракеты Р-12 с инертной ГЧ, а затем пуск двух ракет с ГЧ, оснащенными боевыми зарядами разной мощности. Операция «Роза» была проведена успешно.»
Пусковой комплекс для таких ракет сохранился в Плокштине (Литва) и превращён в Музей холодной войны. Он начал строиться в сентябре 1960 года. Он включает четыре пусковые шахты глубиной от 27 до 34 метров каждая, в которых размещались ракеты Р-12 с ядерными боеголовками, Они весили более 40 тонн, в том числе 1500-килограммов боеголовка. Эти ракеты класса «земля-земля» имели дальность чуть менее 2500 километров. Шахты были перекрыты бетонными куполами, которые можно было сдвинуть по рельсам за 30 минут. Видеоэкскурсия по музею — https://www.youtube.com/watch?v=T3QYpK0nFls&t=344s
Судя по всему, гигантская конструкция таки поплыла — больше подобных установок на вечной мерзлоте не строили. И ракетная часть, которая осуществляла запуски, тоже поплыла – вместе с ракетами – на кораблях в сторону Кубы, и на следующий год оказалась в центре Карибского кризиса, который чуть было не обрушил планету в третью мировую войну.
А сверхсекретной эта «Роза» была потому, что строительство велось во время той самой борьбы за мир, о которой Хрущёв трубил с высоких трибун по всему свету. Так что Эд со своими шуточками по поводу не такой уж большой дистанции от себя до генсека как в воду глядел!
Работа у стройбата и у зэков была адская – они вручную вынимали первые два-три метра грунта, включая полметра вечной мерзлоты и валуны. Технику пригоняли позже, и уже ей копали остальной котлован под пусковую установку, глубиной 30 метров. Это происходило за высоким забором – и уже без стройбата и заключенных.
Но слухами земля полнится, и кто-то рассказал кому-то о каком-то неудачном запуске, а Эд превратил этот рассказ в байку в своем дневнике:
Сегодня утром присутствовал при запуске. Жюри в составе трёх человек, и Сам изображал радужное настроение тоже. Вышли на поле запуска. Столб огня, дым. Ракета, видимо, не раскусивши, взлетела вверх, упала, поскакала, как хорошая крыса, по мёрзлому полю в направлении забора и забилась в кучу шлака. Жюри быстро ретировалось с поля брани. Помощник машиниста подвёл итог: «Всё пошло в пух и шлак.
И вот тут, пожалуй, мы уже слышим собственный голос Берсудского – таким, каким он годы спустя зазвучит в его кинематах.
7 До талого!
Chat GPT:
До талого —для землекопов это абсолютно рабочее, будничное пожелание: дожить до момента, когда можно будет перестать долбить лёд и начать копать мягкую землю. Это не про праздник, не про надежду в высоком смысле, а про выносливость.
До талого — дожить до состояния, когда мир перестанет быть каменным, когда возможно движение, когда что-то вообще можно изменить. Это пожелание не свободы, а условия возможности свободы. Очень лагерное, очень честное.
На фоне вечной мерзлоты как основы ХХ века и лагерей всех типов, «До талого!» звучит как народная формула сопротивления, но без лозунга и без иллюзий.
Рытьё этого гигантского бессмысленного котлована было, по-видимому, нижней точкой стройбатовской жизни Берсудского – во всяком случае, именно он стал впоследствие олицетворять всю его армейскую жизнь. Он почувствовал, что ещё один год махания кайлом может и не выдержать, нужно было как-то выбираться. План созрел ещё год назад – автодело, — но на котлован мобилизовали всех, и пока его не вырыли, нечего было и пробовать.
Оказалось, за курсы шофёров, как за всякий выход на ступеньку вверх, нужно платить, и немало. Вопреки своим убеждениям, он обратился за помощью к матери, и, получив ее, набросился на учёбу. Тетради заполняются конспектами, и в конце концов специальность получена!Она тоже отнюдь не из лёгких, но по сравнению с земляными работами при минус 40, это совсем другая жизнь.
И вот он уже гордо фотографируется со своим грузовиком
Но какая-то тяжесть не отпускает. Всё больше и больше страниц тетрадей заполняется заметками к будущей прозе, и часто они уже совсем не смешны. Погиб молодой солдат – как именно, Эд сейчас уже не помнит, но в тетради сохранился набросок рассказа:
В солдатском клубе шел концерт. Народу — не продохнуть. На сцене — пляска. Лихо пляшут солдаты (не хуже ансамбля Александрова), но особо выделяется один. Он так и мечется по сцене: то колесом пройдет, то вприсядку, то вприпрыжку, то вдруг начнет летать по сцене, делая сумасшедшие повороты…
Зрители очень довольны, и так как здесь большинство шоферов, то и чувства свои они выражают на особом чисто шоферском жаргоне:
— Фары бы побить этому танцору. Из-за этого подлеца человек погиб.
— Врешь?!
— Была бы охота…
Как было дело? Ведро солярки на капоте. Опрокинулось, искра, воспламенилась. Он побежал. Навстречу Назаров. «Туши сам! Я только подшил подворотничок, надел новую гимнастерку…«
Потом подоспели ребята и из брандспойта потушили.
Когда они лежали в Воркутинской больнице (у Назарова язва) то он ни разу не заглянул в палату к Слободинскому.
Да очень трудно умирать в 19 лет.
— А Назарову что?
— Да ничего. Приезжайте, он с ветерком прокатит вас на автобусе. И даже много денег не возьмет. Разве только на чай. Закона нет такого. Здесь все дело в совести.
Ещё один рассказик из тетрадей 1961 года:
— Хочешь с бабой своей познакомлю? Работает портнихой в ателье. Машкой звать. Девка ништяк: когда пол-литру поставит, когда жрать чего сварганит, вот только недостаток у ней — горбатая. Ну да я с ней долго цацкаться не собираюсь. Так…
Маленькая комната. 4х4. На стене несколько фотографий: подруги две, старая женщина, мужчина – по-видимому ее родители, открытки 20 копеечные с цветами. Цветастая материя на стене вместо ковра.
— Ну ладно, сообрази чего по-быстрому.
Степан сел на кровать и мрачно уставился в пол. Он ждал.
А она суетилась, что-то жарила, что-то готовила, только изредка любовно поглядывая на него. Все это время она, не смотря на суетливость, старалась быть обращенной к нам лицом. Старалась, чтоб мы меньше замечали ее физический недостаток.
Сели за стол.
— Водки не вижу. Беги, достань, где хочешь.
Она испуганно глядела на него, не двигаясь.
— Ну, ты, уродина, кому я говорю.
Она задрожала и, не в силах сдерживать рыдания, бросилась на кровать.
— Сама калека и меня хочешь… Не выйдет.
На улице он еще долго проклинал ее всяческими словами…
Очередной опорой стала тоненькая синяя книжка Корнея Чуковского о Чехове, изданная к юбилею писателя. Чуковский не анализировал творчество писателя, он рассказывал о его жизни – и делании.
Берсудский переписывает себе в тетрадку — отчасти цитируя, отчасти — своими словами:
«Без этой его феноменальной общительности, без этой постоянно охоты якшаться с любым человеком, без его жгучего интереса к биографии, нравам, разговорам, профессиям сотен тысяч людей, он, конечно, не создал бы той грандиозной энциклопедии русского быта…«
Наследие Чехова: 20 томов перлов, 4 деревенские школы, шоссейная дорога, библиотека для города, памятник Петру I, колокольня, два сада, лес…
“Выдавливать из себя по каплям раба!”
Скромность, деликатность, воспитание воли, дрессировка себя, уважение к себе, независимость, отдача другим безвозмездно и анафемская работа, ни перед кем не заискивать, сохранить до конца жизни человеческое достоинство, свобода от рабьих инстинктов, приучить себя радоваться всякому чужому успеху. Могучая, гениально упорная воля
“Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений. Моя святая святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода — свобода от силы и лжи».
Уже под конец службы, кто-то из антисемитов достал его всерьёз. Кто и чем конкретно – Эд не хочет вспоминать, но запись двумя страницами раньше: «Мой иудейский мозг» — по-видимому, отражает услышанное им в свой адрес. Он заполнил четыре страницы тетради яростным текстом под названием «Памфлет»: описание двух случаев несправедливого отношения к евреям, явно «из жизни» (один – отказ в работе из-за пятого пункта – воспроизводит реальный опыт его матери), смонтирован с жалобой антисемита на невозможность свободно преследовать и убивать эту ненавистную ему нацию, как в былые дни.
В конце службы Эд заикался так, что на ежедневной перекличке отвечал «Есть!» только тогда, когда очередь уже доходила до Яковлева.
8 Обратный отсчёт
6/XII 60 Через 26 дней новый 1961, год второго рождения, год долгожданной, золотой демобилизации. Мороз сменяет пурга, пургу сменяет мороз. До встречи в Новом году!
28/XII 60. Зимы еще нет. Пурги, морозов нет. Через 3 дня — год демобилизации. Гип Гип Ура!
20/II — 61. Через 7 месяцев дембель — музыкальное слово: деммбелллллььь, что-то весенне-радостное. Главное не разбрасываться, а бить в треугольник. Авто — Заикание — Спорт.
3/IV Тяжелый день — понедельник. На улице — дождик. Это невероятно. И очень ненадежно. Скоро май, а с ним и бессонные ночи перед освобождением!
13/IV На обед была каша, а вчера человек полетел в космос, майор Гагарин, интересно, что будет на ужин.
29/V Три месяца до приказа. Точка. Главное в жизни — это свобода. Гражданскому человеку это не понять.
17/VI Не проходит и дня, чтобы не вспомнить о великом дне свободы. До сентября 2,13 — это наш пароль — 2 месяца 13 дней.
До сентября 0.17! Грудью вперед поддайся. не хнычь, равняйся.
6/VIII Титов-17 оборотов вокруг нашей Земли. Обычное дело. Надоело. Вот когда на Луну слетают, тогда будем посмотреть!
26/VIII Свобода! Когда?? Может через месяц, может и больше.
29/VIII Через 20 дней Берсудскому 22! Где он будет их встречать? Наверное, снова в Воркуте, также как и 20летие, и 21летие, не наверное, а точно!
31/VIII Пишу часто, так как время тяжело. Прекратились увольнения в запас, атомные и водородные бомбы — 50-100 млн килотонн. Милые игрушечки. Да, ДММ после договора, “конец света в декабре”… и т.д. Главное, без паники!!
22/X 61 3 года. Юбилей. Ха!! 3 года находиться в положении животного. 3 года быть четвероногим. 3 года…
Ха! Сегодня 18 дней 4ого года! Теперь ужо недалече. Уже виден край. Самый малый краешек, который затем выльется во что-то большое, громадное, непознаваемое, громоздкое, называемое “Свободой”. Ха! Ещё недолго.
3/XII Свобода через неделю-две. Настроение-отличное. Меньше паники!
14/XII Ха! Свобода! Пришла, милая! Свобода! Конец всему! Свобода! Я человек! Свобода!
СНОСКИ
(1) Песня опубликована в сборнике Джекобсон М., Джекобсон Л.
Песенный фольклор советских тюрем и лагерей как исторический источник: 1917-1991, РГГУ, 2014. (первая публикация 1998)
(2) В. Жабинский, публикация в журнале «Мосты», 1958. https://vtoraya-literatura.com/pdf/mosty_01_1958_text.pdf В. Жабинский приводит более полный текст песни.
(3) В раскопках этой истории (или этой рабочей гипотезы) происхождения песни «Коккосальми» мне помогли Ирина Флиге (Петербургский Мемориал) и Тамара Полякова (Финляндия), а также книги К. И. Соколов-Страхов. Зимняя кампания в Карелии в 1921/1922. Штаб Р.К.К.А. Научно-уставной отдел. 1927 и Nick Baron. Soviet Karelia. Politics, planning and terror in Stalin’s Russia, 1920-1939, Routledge, 2007.
Chat GPT: О поэтике песни «Кокосальми»: между индивидуальным голосом и лагерным фольклором
История песни «Кокосальми» ставит перед читателем привычную, но в данном случае ложную альтернативу: считать ли её произведением неизвестного автора или продуктом лагерного фольклора. Анализ текста и обстоятельств его бытования показывает, что обе эти трактовки по отдельности оказываются недостаточными.
С одной стороны, песня несёт все признаки лагерного репертуара. Она поётся на распространённый напев («Далеко из Колымского края»), существует в нескольких вариантах, использует коллективное «мы» и опирается на устойчивые мотивы лагерной телесности — цингу, вшей, утрату человеческого облика. Эти черты делают её мгновенно узнаваемой в лагерной среде и объясняют её длительное устное бытование.
С другой стороны, внутренняя структура текста свидетельствует о наличии индивидуального авторского ядра. Центральная формула —
«Нашим сделалась адом и раем / Кокосальмы полярная тьма» —
не характерна для типового лагерного фольклора. В подобных песнях «ад» обычно описывает условия существования, тогда как «рай» остаётся по ту сторону опыта — в прошлом или в надежде на освобождение. Здесь же «рай» помещён внутрь предельного страдания и означает не утешение, а окончательную ясность и утрату иллюзий.
Не менее показательной является строка «Мы убийцы, кровавое стадо», практически не имеющая аналогов в коллективной лагерной песенности. Лагерный человек редко принимает на себя моральную вину; здесь же мы сталкиваемся с этической рефлексией, возможной лишь у индивидуального сознания, отказавшегося от самооправдания.
Особое значение в поэтике песни имеет само место, вынесенное в её название. Кокосальми — это не просто топоним, а точка, в которой природная среда и история многократно производили опыт предела. По описаниям военных источников, деревня располагалась на господствующей высоте, окружённой озером и двухверстным поясом торфяных болот. Эти «гнилые болота», покрытые снегом, но не замерзающие даже зимой, создавали постоянную угрозу провала в ледяную воду и делали передвижение почти невозможным.
В таких условиях местность сама становилась активной силой, подрывающей человеческую волю и тело. Именно эта география объясняет, почему бои за Кокосальми в разные периоды — прежде всего во время Карельского восстания 1921–1922 годов — носили особенно тяжёлый и затяжной характер. В воспоминаниях и отчётах красноармейцев враг часто отступает на второй план, уступая место описанию снега, воды, болота, темноты и неподвижного времени.
Позднее, в 1930-е годы, те же природные условия стали фоном лагерного существования на лесозаготовках Беломорско-Балтийского лагеря, чьи подразделения и «командировки» были разбросаны по Карелии, включая район Кокосальми.
В результате Кокосальми оказалось местом, где разные формы насилия — военного и лагерного — наложились друг на друга, а география закрепила это наложение в коллективной памяти. В таком контексте использование названия Кокосальми в песне может пониматься не как точное указание на биографическое место пребывания автора, а как обращение к уже насыщенному смыслом пространственному символу, обозначающему состояние безвыходности, утраты опоры и существования «по ту сторону» нормального человеческого мира.
Воспоминание Владимира Жабинского позволяет уточнить ранний контекст бытования песни. По его словам, она была известна уже в период строительства Беломорско-Балтийского канала и бытовала среди лагерников-старожилов Сегежлага, а также на многочисленных лагпунктах и «командировках» Карелии, включая подразделения, располагавшиеся в районе Кокосальмы. Это важно, поскольку Беломорско-Балтийский лагерь представлял собой не только стройку канала, но и разветвлённую систему хозяйственных работ — прежде всего лесозаготовок, — для которых заключённые направлялись в удалённые районы Карелии.
Контингент ранних лагерей ББК формировался, в том числе, из выходцев Соловецкого лагеря и включал значительное число представителей бывшего среднего класса — людей с образованием и профессиональным опытом. В такой среде индивидуальное поэтическое высказывание, обладающее философской и этической плотностью, было не исключением, а возможным результатом личного переживания катастрофы социального и человеческого статуса.
Образная система песни — болото, тина, незамерзающая вода, полярная тьма — образует замкнутый метафизический контур, в котором человек не просто страдает в среде, но оказывается ею порождён и поглощён. Это уже не описание условий существования, а модель мира, требующая дистанции между пережитым опытом и его поэтической фиксацией.
Наиболее продуктивной поэтому представляется модель двойного происхождения текста: индивидуальное поэтическое высказывание, возникшее в лагерной среде Карелии в начале 1930-х годов, было рано подхвачено устной традицией, где стало коллективной песней, сохранив при этом своё смысловое ядро. В этом качестве песня оказалась способна пережить смену эпох, контекстов и интерпретаций — от Беломорканала до Воркуты конца 1950-х годов.
Отсутствие установленного авторства в данном случае не обедняет текст, а, напротив, позволяет увидеть в нём редкий пример того, как индивидуальный голос, рождённый в условиях предельного насилия, сумел раствориться в коллективной памяти, не утратив своей внутренней сложности.
Следующая глава — 6. Комната на Свечном
Кинематический театр "Шарманка" 