Предыдущая глава — 4. Поворот золотого ключика
Во время учёбы в техникуме Эд, как и все студенты в советские годы, помогал безвозмездно сельскому хозяйству. Летом 1956-го его курс по комсомольским путёвкам ездил на целину, в следующем 1957-м их послали помогать мелиораторам где-то на Карельском перешейке. Работа оказалась не слишком трудная и довольно весёлая, новые впечатления, дорога, летняя жизнь в палатках, на свободе, вдали от дома пришлись по душе.
Возможно, именно эти опыты временной свободы подтолкнули его к эксцентрическому жесту в момент распределения.
ЭБ: «Техникум я закончил с трудом, и на распределении попросил, чтобы меня кинули куда-нибудь подальше от Питера. Они кинули меня в Коми АССР, в город Инта, на шахту, где я работал подземным электрослесарем.» (из фильма «Происхождение «Шарманки», 2017)
Про то, что интинские шахты, как и весь остальной Печорский угольный бассейн, были построены и обслуживались до недавнего времени заключёнными ГУЛАГа, он понятия не имел, поскольку само слово «ГУЛАГ» ещё не употреблялось публично. До выхода в свет «Одного дня Ивана Денисовича» оставалось четыре года.
Доклад Хрущёва на 20 съезде в 1956 году был закрытым, его в газетах не печатали, но зачитали коммунистам на партсобраниях. Придя с такого партсобрания, бабушка вызвала на кухню соседку и ближайшую подругу Марию Юльевну, а так же мою мать, плотно закрыла дверь и пересказала услышанное. Я, девятилетняя, подслушивала с другой стороны двери и мало что поняла. Через год бабушка получила сообщение, что муж, которого она ждала 20 лет, умер от инфаркта в 1944 в местах заключения (на самом деле его расстреляли вскоре после ареста в 1937, но это я узнаю только 50 лет спустя). У неё тоже случился инфаркт, и боясь, что не выживет и не успеет передать, – она рассказала мне подлинную историю семьи и страны.
Эду же никто ничего рассказать не мог – ни навсегда испуганная мама, ни брат, который к тому времени работал радиотехником на военных судах, и знал, что лучше не знать и не говорить лишнего.
1.Инта. Июль-октябрь 1958
Эд приехал в Инту в июле, в длинные дни северного лета, когда солнце лишь ненадолго скрывается за горизонтом, и ему понравилось. Он фотографирует огромные наземные сооружения шахт, «братьев-шахтеров» в спецовках и трогательного маленького интинца в вязаной шапочке.
Он просит бригаду электриков взять его с собой вниз, в шахту – ему интересно, как люди работают под землёй, — и запоминает огромную машину лифта (но больше туда не спускается).
ЭБ: Я жил в комнате вместе с бывшим заключенным, литовцем, которому некуда было возвращаться — после ареста от него отказалась семья. Он работал на шахте бухгалтером. Он научил меня из молока делать кефир. (из фильма «Происхождение «Шарманки», 2017)
На обороте этой фотографии сохранилось имя этого соседа — Миколас Каспаравичус. Много лет спустя Эд будет жалеть о том, что не расспросил его, но тогда он не знал, о чем спрашивать.
Пришёл октябрь, покрыл всю Инту белым снегом, и пришла повестка в военкомат.
Никита Сергеевич со всех трибун трубил о мирном существовании, и по слухам, которые упорно ходили в то время, срок службы должны были сократить до двух лет.
ЭБ: «Меня в армию не брали, я сам захотел. На сборном пункте в Котласе, где все голые ходили на медкомиссии, врач-еврей предложил меня комиссовать по заиканию, но я отказался. Оттуда нас направили в стройбат в Воркуту, дали в руки кирку и три года я долбил вечную мерзлоту под котлованы для ракет. (из фильма «Происхождение «Шарманки», 2017)
Недавно я спросила Эда: «А вот если бы тогда, в Котласе, ты бы знал, что служить придётся больше трех лет, и в каких условиях ты будешь служить, ты бы всё равно отказался от помощи того врача, который предложил комиссовать тебя по заиканию?». Он ответил без паузы: «Нет».
2. Воркута. Зима 1958/59.
Худшего времени для приезда в Воркуту, чем ноябрь, выбрать трудно – начало полярной ночи, трёх месяцев темноты и почти невыносимого холода.
Свёртывание Гулага привело к дефициту рабочей силы – желающих ехать работать за Полярный круг по своей воле не хватало, несмотря на обещанные надбавки. Стройбат, который обходился государству значительно дешевле вольнонаёмных, был брошен на самые тяжёлые виды работ — нулевой цикл строительства: ручную выемку вечной мерзлоты под фундаменты и свайные основания, где часто ломались ковши экскаваторов.
Солдаты жили в уцелевших деревянных бараках, построенных для заключённых, и делали ту же самую работу, на которой использовали заключенных. Но различия были: стройбат работал 8 часов 6 дней в неделю (которые реально растягивались на 9-10 за счет всяких «экстра» — построений, переходов к объекту, разгрузки материалов), а заключенные — от 10 до 12. Стройбату останавливали работы на открытом воздухе при минус 45, но заключённые продолжали работать при любой погоде. Заключенные продолжали быть «расходным материалом», а солдата все-таки не могли официально “гнать” до полного истощения, — то есть соотношение между ними было как между рабами и крепостными.
ЭБ: Это было как лагерь – различие было только в форме и в 3 рублях за месяц, и двухэтажные койки, а не нары. Тот же рабский труд... На нары я тоже попал – назвал дураком старшину, и меня отправили на несколько дней на гауптвахту, там даже одеял не было… (из фильма «Происхождение «Шарманки», 2017)
Юноша, который полгода назад выбирал, куда пойти – в Александринский театр или к Акимову, должен был найти способ выжить — не только на холоде и в темноте полярной ночи, но и в казарме, где он был единственным «из столиц», единственным евреем, да ещё и заикой.
ЭБ: «Мне повезло: мой «бугор» (бригадир на лагерном сленге — ТЖ) был коми. Вообще у нас во взводе было много коми — человек сорок, и с ними у меня никаких проблем не было.»
Про тех, с кем проблемы были — он предпочитает не рассказывать: лучше не вспоминать.
3 Первая зима
Сохранились несколько клеенчатых тетрадей с армейскими записями Эда. На форзаце первой обозначены даты: 28/Х/1958 – 28/Х/1959, а с другой стороны — таблица: еженедельный график логопедических упражнений.
А дальше начинается странное: подготовка к далекому походу, планы на будущее и целых две схемы расстановки мебели в комнате, которой у него не было и нет. Так он убегает из окружающей реальности
В путь, в путь, в путь.
20000 километров. 400 суток ходьбы. 500 с отдыхом. Полтора года. Сапоги тёплые: 1) Взять собачью шкуру. 2) Приготовить из муки (овёс) с солью кашицу. 3) Натереть просушенную шкуру со стороны кожи. 4) Сушить. 5) Соскоблить. Если мало, то ещё раз то же самое. Затем скроить и сшить вроде носков. Сапоги, чтобы не промокали, натереть рыбьим жиром или дёгтем. Север. (Рисунок – звёзды). Полярная звезда. Малая медведица. Большая медведица. От комаров (Нарисованы комары). Состав. Растительное масло с одеколоном. Фонарь сделать. Отражатель от велодинамика. От фонаря. Питание и лампа. Кипятилка. (Рисунок). 1)Алюминиевые пластинки из консервных банок. 2)Деревянная прокладка-изолятор. 3) Шнур со штепселем. 4)Закрепление пластин и прокладок. По рыхлому снегу, чтобы не провалиться, надо шагнуть один раз, потом засыпать ступню снегом и ещё раз шагнуть и тоже засыпать, пока можно будет ступить. Консервирование в походе овощей. Стеклянную банку и на дно 5 сантиметров натёртого хрена. Отгородить деревянной дощечкой с частыми отверстиями. Поверх насыпать овощей. Банку закупорить, чтобы воздух не проникал. (Рисунок с надписями: плотная крышка, овощи, деревянная дощечка, хрен.) Чтоб не пить, съесть 5 граммов соли. Хлеб с солью и с чаем.
Будущее.
Иметь: приёмник, собаку, лыжи, коньки, гирю, штангу, обыкновенное радио, наушники. Стол, два стула, вешалку, фотоаппарат, полку для книг. Стол для фото и техники. Тумбочку для еды. Этажерку, книги. Кровать с деревянной пружиной(?) 1) Стол и стул разместить напротив окна 2) Кровать справа от окна в углу 1) Мусорная корзина. 2) Этажерки с книгами в углу левом 4) Приёмник на этажерке. Тумбочка для еды 5) Полка с книгами над этажеркой 6) Радио обыкновенное над кроватью.
Тут же — описание приёмов боевых искусств, которые он никогда не применял на практике, тексты песен – из тех лирико-патриотических, что регулярно лились из радиоточки в те годы: «Расцветали яблони и груши…», «В степи под курганом высокие травы…», «Три танкиста», «Из-за острова на стрежень», «Полюшко-поле…», «В полях за Вислой сонной..»
Но видимо, сколько не бей по голове посетителя акимовского театра, всё до конца не выбьешь: единственный вырвавшийся на страницы записной книжки протест – по поводу присуждения ленинской премии напыщенному и занудному фильму, снятому Юлией Солнцевой, вдовой Александра Довженко, по его сценарию:
ЭБ «Поэма о море». Можно ли давать Ленинскую премию лишь за одну идею? По-моему, нет.
4 «Лучше бедно и тяжело»
Стройбат имел свои положительные стороны – солдат не муштровали и не утомляли приобретением навыка собрать/разобрать ружьё в темноте за 30 секунд. Но политинформации — один из самых надёжных способов превратить равнодушно-послушного гражданина либо в циника, либо в диссидента, проводились регулярно. Какое-то время Берсудский делает вид, что конспектирует этот бред, но очнувшись от зимней депрессии, начинает изгаляться.
Июль 1959. Перекрыта Ангара. Будет еще одно море — Братское. Впереди еще много морей. Человек делает море. Удивление? Ничуть! Скорее равнодушный ответ: Ну и что?
2/IX/1959 Хрущев с Шолоховым едут в Америку, а Берсудский Младший остается простым землекопом. Где же справедливость?
13/IX Прошла суббота. Время весьма новое, по сравнению с прошедшими 3 месяцами, наши пустили вторую ракету, спустили а/л “Ленин”, и Никита пускается за океан на кружечку чая к сеньору Дуайту (Эйзенхауэру-ТЖ), а Берсудский младший с двумя нарывами подъезжает к концу года службы. Единственное утешение — книги, как верный товарищ. Занимает время от обеда до обеда. Мерзкая жизнь.
Во вторую зиму на Севере утешением для него становится роман английского писателя Арнольда Кронина «Цитадель», о молодом шотландском докторе, начинающем свою профессиональную карьеру в городках углекопов в Уэльсе. Этика тяжелого, но честного труда всерьез увлекает его:
8/XII Вот где настоящая жизнь человека! В бедности, но честно, по принципу «где трудно – я там».
Слова из книги Кронина “Цитадель”, отвечающие моим мыслям: “Знаешь, только то, что достается нам тяжело, после борьбы, становится дорого по-настоящему. А то, что просто попадает в руки, не дает удовлетворения.” (Кристин)
«Ежедневный труд — вот что даёт нам радость жизни и победы над трудностями!»
На рубеже 1959 и 1960 годов он испытывает прилив энергии и энтузиазма:
28/XII Господа, Скоро Новый год! Новый год настаёт, без пяти минут Новый год! целых 366 дней. 366 разных дней!
В армии следующие работы: 15% грузчик, землекоп 70%. кочегар 5%, бетонщик 10%. До армии: подземный слесарь на шахте (3 месяца) Итого: за год — 5 специальностей. Для начала не так уж и плохо, чёрт возьми! А?
1960 1 число Уже 11 часов 60ого года. Целый год впереди. Главное в жизни: Автодело и без всяких гвоздей!
До 1960 года я работал:
- Матросом на теплоходе Калуга 1957 год
- На целине: зерно перелопачивал, скирдовал сено, грузчик на самосвале, рыл силосные ямы, грузил мешки с мукой на элеваторе (Атбасар, Акмолинская область, 1956)
- Почтальоном два месяца в Ленинграде 1958 год
- мелиорация (3 часа от Ленинграда) 1958 — рубил кусты, деревья
- отдавал кровь безвозвратно 1957
Итог жизни двадцатилетнего парня: плохо, мало
В следующие 20 лет надо сделать в 20 раз больше. Поживем!
Изучить машину, чтобы знать каждый винтик и каждую гаечку. Чтоб чувствовать мотор, как свое сердце, чтоб удар по машине воспринимать как удар по себе. Влиться душой и телом в нее.
Но вторая зима в Воркуте оказывается такой же длинной и тяжелой, и порыв энтузиазма сменяется сомнениями в себе, потом следующей попыткой пришпорить себя, и снова отчаяньем.
4/I Кончено. До сегодняшнего дня у меня была ещё какая-то надежда на исправление заикания с помощью внешней силы (врача или ещё какого-то доброго дяди). Всё. Теперь всё зависит только от меня и надеяться не на кого. Или я или никто. Если бы я был точно уверен, что я сам способен сделать из себя нормального человека. Увы, тысяча сомнений, и в результате дел нет. Это одно (важное самое пока что). Второе: может, поступлю на курсы шофёров. Но это ещё 100% неизвестности.
8/II Был в Ленинграде. Всё тоже. Скука и не более (когда нет цели). Впереди полтора года работы на Севере. пишу мало, так как больше дел — меньше слов. Основная цель: изжить плохую речь, изучить машину, поболе книг (жизненных), фотография для потомства и лирики в старости. Жизнь впереди. Главное — почестнее её прожить! Поменьше грязи, товарищ Берсудский! Лучше бедно и тяжело, но честно, чем довольно и сытно, но лживо. Обманываешь прежде всего только себя и награждаешь желудок шелудивой пищей. так-то. Адью!
6/III Зимы ещё месяца четыре. Всё тоже. Заикание стало хуже, убивает, отравляет жизнь, но борьбы с ней нет никакой. Ноль. Не знаю. Это же основа, это то, что всё тормозит. делает жизнь сумрачной и тяжёлой. Меня это бесит, но не борюсь. Как всё равно что в лодке в бурю. А будь, что будет! А оно пользуется этим и давит, давит из-за всей силы, давит нахально и жестоко, разъедает, как тля, жрёт, как саранча, и на всё это никакого сопротивления, как будто оно мучает не меня, а Ивана Петровича. Гудбай, трепло Берсудский.
11/III Всё тоже. В голове автодело и не шиша больше. Какой-то туман…
26/III Мерзость вокруг, туман в голове, лень и никому не нужное словесное самобичевание. К чёрту!
Но он уже не сбегает в фантазии, как в прошлом году – видит вокруг людей в том же положении, что он сам, а то и в худшем :
Вчера работал рядом с зэками: снег чистили на ж/д. Такие же люди, в большинстве лет по 30, с фиксами. У каждого своя история, своё преступление.
Вспомнил: в Москве, в столовой напротив вокзала в июле 1958 года, я видел землекопов, в поту от грязи, добывающих кусок хлеба. И мне тогда даже в голову не влезало, что я буду 3 года также, но в более суровых условиях долбить мерзлое железо. Тогда мне это казалось диким, тяжёлым занятием, но человек ко всему привыкает, я же не составляю исключения.
В библиотеке попадается ещё одна спасительная точка опоры: Джек Лондон.
Под впечатлением начала рассказа Джека Лондона “Морской волк”. Берсудский — ныне ребенок 20 годов, до 19 лет не знавший, что такое лопата, пот, здоровая жратва, грубая или трусливая мелкая душонка!
Джек учит нас жизни. Помогает в тяжелые дни, укрепляет веру в порядочных людей и веру в хорошую жизнь. Джек — это солнце!
22/V Записываю. Сегодня 22 мая (лето) была сильнейшая, сногсшибательная, злая, сильная, хитрая, жестокая пурга.
И где-то на этих эмоциональных перекрестках он начинает писать сам.
5. Первые тексты
Сначала это отдельные записи в той же тетради, что и дневник – но на отдельных страницах или в специально выделенных разделах:
Страница «Воркута»:
Зима 10 месяцев. Снег уже в сентябре.
Столица зеков. Фиолетовая столица.
Северные сияния.
Плохо, когда солнце в лицо и ветер в лицо.
Столбы света: от каждой лампочки, как будто изгородь на ночном небе, из длинных тонких вертикальных столбов.
Тема: Вербованные. Хановейские путевые рабочие. У каждого своя история. В основном, женщины. Крикун (своего рода штатная единица): “Эх, взяли, поддали, еще разок, еще чуток…”
В то время, как в Москвах и Ленинградах даже не имеют представления, а все жрут почти что даром, много и вкусно.
Раздел «Юмор»
Ефрейтор, чтоб завоевать доверие солдат, старательно ходил целую неделю в солдатскую уборную!
Свинья: эти помои я не ем, в них очень мало белков.
На губе: самолет. Одного раскачивают, и он голой задницей бьет другому в лицо. Этика 20 века!
Раскачиваем валенки (идем до дому)
Тема. На завтрак. Мгновенно вскакиваешь, одна нога в сапоге, другая — в столовой.
Набиваем брюхо и не падаем духом.
“Замачивал целый день свои новые часы. Осталось от часов только рубль”. Из дневника.
Когда этих записей становится много, Эд заводит для них специальную тетрадку, озаглавленную «Записки сумасшедшего из Воркуты», в которую он так же заносит небольшие сценки и монологи. Он решил, что будет писать повесть «Воркута», и героями ее будут не такие подневольные, как он и его товарищи по стройбату, а добровольцы, приехавшие работать сюда по комсомольским путевкам.
Рассуждения героев явно несут на себе влияние Кронина и Лондона: о необходимости приобрести жизненный опыт («Я уверен, что если остался бы жить в Питере, то никогда не понял бы этого») или о том, как добыть самый вкусный кусок хлеба («Смочите его своим трудовым потом, и вы уничтожите его не хуже пломбира в знойный июльский день»). Но рядом с этими заимствованиями появляются куски, которые впускают нас в воркутинские реалии:
На следующий день Иван Саныч посмотрел на наши труды: 4 неглубоких ямы…
— Так, как говорится «работы проделано много, но так дальше дело не пойдет». Эдак вы не только на питание, но и на соль не заработаете. Что это, кошкам постельку выкопали? Земля тоже подход требует. С ней тоже надо уметь разговаривать, а не так, как вы, погладили ее по голове и успокоились. Дай-ка кирку.
Иван Саныч снял полушубок, взял кирку и начал бить ею землю. Сначала он сделал уступ, затем начал двигать этот уступ, вперед, снимая слой земли сантиметров 20. Да что и говорить, старик умел работать, …
— Землю уступами берите, вот вам клин и кувалда… Костер жечь надо, эти камни киркой не взять. Ну, орлы, принимайтесь за работу. Возьмите у инструментальщика кувалды и копья. Не робейте. Я понимаю, трудновато вам, но на то и Воркута, а не Цхалтуба какая-нибудь. Питерский, показывай пример.
Дело у нас пошло. Уступами снимать землю оказалось гораздо легче и производительнее, чем откалывать по кусочкам. Кувалдой работали по очереди. Радостно было смотреть, как трещала земля и отваливалась большими кусками. Но нормы — пол куба на человека — так и не выполнили. Не унывай, начало то положено, черт возьми. Земля уж не кажется каменной и вечной. Мы ей порядком сегодня наломали бока.
….
Перед концом работы к нам пришел Иван Саныч:
—Ну, землепроходцы, кончилось ваше время. Просились строить. Пожалуйста, конечно, дворцы вам еще рановато создавать, но начальник строительства Белов рискнул поручить вам строительство санузлов.
— А может собачью будку или мышеловку изваять?
— Не нравится вам? А знаете вы, что как фундамент — есть основа для дома, также, как санузел — основа для квартиры. Представьте себе, что в вашей квартире нет «этого домика раздумий» и принятия кардинальных решений. А? Молчите. То-то! Котлован вы с горем пополам вырыли, приобрели специальность землекопов, теперь учитесь еще и плотничать. Завтра получите инструмент. Сомов, получите чертежи.
-Я?
-Вы, вы и ничего удивляться, у вас же среднее образование? Не зря вас учили 10 лет.
-Но я же не кончал узорно-строительного техникума
-Не острите, я не прошу Вас создать Исаакиевский собор ….
Сегодня работали на «полном газу», дали 1,5 нормы. К концу рабочего дня так подвело под животом, что казалось последний приклеился к позвоночнику. Серега где-то достал 2 кило картошки. Эх, почему человеческий желудок не усваивает сырую картошку. Везет лошадям, коровам, а особенно свиньям. Ни жарить, ни парить не надо. Попробовал все-таки сырой поесть. Но только потратил зря «драгоценные белки». Разжигаем костер и начинаем жарить. Не терпится, и мы еще полусырую, вместе с кожурой начинаем с жадностью лопать. Ну чем ни свиньи. Городскому человеку никогда не познать прелесть полужареной, полусырой, грязной картошки с кожурой. Ему, бедняге, приходится поглощать котлетки с вилочки, да запивать какао.
И тут, в гуще этих узнаваемых реалий, вдруг начинают прорастать некоторые черты Берсудского. Сначала – в виде ироничного автопортрета (как средневековые мастера на многофигурных полотнах, он будет оставлять такие в своих кинематах).
Я познакомился с ним в поезде, он помогал какой-то старушке выносить вещи и попросил меня поддержать его чемодан…
— Ух и сундук у тебя увесистый, не железа ли вместо рубашек положил?
Когда мы пришли в общежитие и Петька открыл чемодан, то у нас не нашлось, что сказать… Чемодан на 90% был заполнен отвертками, плоскогубцами, молотками и прочим слесарным инструментом. Только мыло и полотенце и пол-батона были не из металла.
— А одеваться то во что будешь? железяками от холодка не спрячешься.
— Будет инструмент, будут и рубашки…
В три часа ночи мы были разбужены сильным треском и шумом.
Продираем глаза. Петька сидит на полу и мотает головой. На тумбочке какой-то кусок железа извергает снопы искр и дым. Несколько секунд все взоры устремлены на это «чудо». Сашка как наиболее сведущий в электричестве вскакивает и вырывает провод из розетки. Подбегает к Петьке, тот еще не успел окончательно прийти в себя.
— Жив?
Молчание.
— Жив, чучело гороховое?
Наконец, какое-то неясное мычание и Петькин голос:
— Конденсаторов еще парочки не хватает… Вытрезвитель хотел сделать, но где-то напутал. Чтоб ежели человек лежит, к примеру, в луже, подошел к нему с таким прибором, подсоединил к голове, и раз — человек вскочил и пошел, как ни в чем не бывало.
В следующий раз он спросил:
— Хотите, будете дышать крымским воздухом?
И не дав нам возразить, быстро щёлкнул выключателем. В стоявшем на столе деревянном ящике что-то треснуло, затрещало, загудело и оттуда медленно повалил густой дым. Еще немного, и нам уже не пришлось дышать не только крымским воздухом, но и вообще любым …
После этого оздоровителя — ионизатора, он смастерил еще усыпитель. Нам пришлось его приводить в чувство, ибо где-то что-то не сработало, и в результате сон мог продлиться неопределенное время.
Затем он перешил на ракеты, на испытаниях которых нам не пришлось присутствовать, к счастью.
Кулибин этот, самородок, все-таки пришелся нам по душе. Интересно с такими людьми жить.
И, наконец, прямо среди реалистических характеров и событий появляется первый представитель любимых персонажей скульптора Берсудского: человеко-животное.
Всё началось с кобылы Серафимы. Это было обыкновенная серая худая кобылёнка, не подающая особых надежд. Бродя в поисках чего бы покушать, она стащила где-то буханку чёрного хлеба и, удалившись на безопасное, по её мнению, расстояние, начало лакомиться. В пустом животе её в это время что-то урчало и бухало.
А Сергеев, бросив весь свой бюджет на ликёро-водочные изделия, голодал уже два дня… На беду, попалась ему это завтракающая Серафима. Он отнял буханку и сам вожделенно её уничтожил.
Я всё видел и мне стало жалко Серафиму, которая оплакивала в конюшне так удачно стащенную буханку и так нечестно отнятую у неё человеком, который по её лошадиному соображению, видимо, тоже был голоден.
… Смеялись долго. Сергееву было не до шуток. Уткнув голову в подушку, он чуть не плакал от стыда.
Мы собрали каждый по десятке, взяли с Сергея слово, чтобы он больше не обижал животных, — отныне мы сами будем контролировать и расходовать его получку.
— Правильно, а то, что могут подумать о нас парнокопытные? — кричал на всю комнату Белозубов.
Следующая глава — 5. Стройбат в Воркуте (2)
Кинематический театр "Шарманка" 