Полина Соловей. Мастер Берсудский и его «Шарманка» — Вести, 3 февраля 2005 года.
Звучит Бах, и вот, взмахнув своими сетчатыми крыльями, нечто начинает подниматься вверх. Что это — птица? Воздушный шар? Поднимается, поднимается, и оживают жители, населяющие этот странный мир. Скрипач водит смычком, седовласый мудрец всматривается в даль, писатель стучит на машинке, обезьянка кувыркается, а шарманщик играет. Ну конечно, шарманщик, как же Берсудский без него?
Итак, торжественное открытие нового экспоната Иерусалимского музея науки состоялось. Оно продолжалось пять минут: спектакль длится две с половиной минуты, его повторили два раза. Мастер, седой, поджарый, в светлой молодежной курточке, никаких слов не говорил, а на мое поздравление ответил приглашением приехать в Глазго и посмотреть его старые и новые работы. Старые я прекрасно помню, хотя после первой встречи с ними прошло почти двадцать лет.
…Огромный, ростом под потолок, он тяжело и неподвижно глядит из угла. Шутовской колпак с колокольчиками, камзол с буфами на рукавах, мрачный ворон над головой. А лицо как бы вырубленное, отмеченное горестями долгой жизни. От всей его темной фигуры веет скорбью. И вдруг… Вдруг рука его поднимается, поворачивает ручку шарманки, звучит музыка, и он идет. Печальная мелодия старинного вальса повторяется и повторяется, ворон летит, а шарманщик идет. Одинокий, он одолевает свой путь, как одолевает его всякий человек, неся свои тяготы и создавая свою музыку.
Умолк вальс, остановился шарманщик. И вот уже другая музыка, музыка карнавала. Карлик с сердитым лицом держит на плечах пирамиду, на которой прихотливо разместились маленькие деревянные фигурки. Карнавальное веселье захватило их. Несется в танце юная красотка, кружку за кружкой опрокидывает монах, яростно пилйкает на скрипке бородатый козлик. И только длинноволосый юнец, несмотря на разгул, который царит вокруг, не может оторваться от книжки. Фигурок множество, они небольшие, каждая движется на свой лад, и ты всматриваешься, всматриваешься и вдруг чувствуешь, что веселье здесь с привкусом тревоги, что карнавал этот вот-вот прервется какой-то катастрофой. А танцовщица все кружится, монах пьет, козлик пиликает…
Эта башня — тоже под потолок. На самом верхнем ее ярусе — колокольня, а внизу шарманщик, маленький, непохожий на огромного своего собрата. Неутомимые звонари раскачивают колокола, шарманщик вертит ручку своей машины, и под эту музыку раздвигается занавес, открывая как бы зеркало сцены. А вот и «актеры». Деревянные фигурки, сменяя друг друга, медленно проплывают перед нами, совершая круг жизни.
Это только три из многих работ Эдуарда Берсудского, что я тогда увидела в обьгчной комнате обычной квартиры на Московском проспекте в Ленинграде. (До переименования города в Петербург нужно было ждать еще несколько лет.)
Я посмотрела, поговорила с хозяином… Поговорила? С Берсудским не очень-то поговоришь: глядит сурово, отвечает односложно, в ответ на просьбу что-то объяснить только кивнул в сторону работ. Мол, я все сказал, а о чем — разгадывайте. Или не разгадывайте — ваше дело. Но что-то он все-таки рассказал?
Возвращаясь от него, мы с Асей Векслер шли и шли по ночному проспекту и говорили о том, что можно сделать. Асю, она поэт и художник, несколько месяцев назад кто-то привел к Берсудскому, а она привела к нему меня. Хотела показать то, что ее поразило. И еще она хотела, чтобы я написала об этом.
Я написала. А потом еше раз, и еше. Нетрудно догадаться, о чем я долбила с упорством дятла: властям стыдно быть такими расточительными, не видеть уникальности того, что делает Берсудский.
«Когда сталкиваешься с чем-то небывалым, хочется спросить: как это возникло, откуда пришло?» На этот вопрос когда-то ответила маленькая девочка из стихотворения Корнея Чуковского. Она призналась, что свой рисунок «из головы выдумала». Воображение, фантазия рождает еще не бывшее.
С фантазиями Берсудского я, как многие питерцы, была знакома задолго до того, как побывала в его квартире на Московском проспекте. Он участвовал в одной из квартирных художественных выставок, в знаменитой выставке питерского андерграунда в ДК «Невский», а потом пошел своим одиноким путем. Делал парковую скульптуру: грустный шут, задумчивые львы и многие другие деревянные звери останавливали взгляд. (Говорят, что двух его львов еще недавно видели в Михайловском саду, кое-что, возможно, сохранилось на Каменном острове.)
В его работах всегда было внутреннее дыхание, порыв, движение. Но чтобы придумать тот способ преодоления неподвижности, какой он использовал в кинематической скульптуре, нужно обладать каким-то особым видением. Оно проявилось не сразу.
Эдуард пришел в студию скульптуры в двадцать два года, можно сказать, взрослым человеком. Выбрал дерево. А что еще мог выбрать начинающий художник? Мрамор или бронзу? Не по карману. Кроме того, дерево любили средневековые художники, которых Берсудский уже знал по книгам. Многочисленные его шуты, наверное, оттуда. Это не веселые клоуны более поздних времен, а умные злые насмешники, которые не питают иллюзий насчет человеческой натуры и все же считают жизнь огромной ценностью. Похоже, что оттуда, из средних веков, и стрельчатые башни, собранные из остатков старинной мебели — ее, переезжая из коммуналок в малогабаритные квартиры, питерцы, со слезами или без них, выбрасывали на помойку или задаром отдавали тому, кто соглашался взять.
Когда слышишь от Берсудского о любви к Босху, к Брейгелю, к Кафке, не удивляешься. Удивляешься другому, тому, что рядом с гротеском, горечью и скорбью шутов живут у него более снисходительные к человеческим слабостям шарманщики, добрые и жалостливые, как их музыка.
Он все-таки рассказал в ту нашу встречу, как появился у него первый шарманщик: «Однажды вдруг представилось: я сижу здесь, а он стоит вон там, крутит ручку — и звучит музыка». И она зазвучала: в юности Эдуард окончил энергетический техникум, так что сочинить электрическую схему, протянуть провода, подключить моторчик умеет.
К концу восьмидесятых его кинематы еле помещались в двухкомнатной квартире, где он, кстати, жил не один. А их создатель зарабатывал на хлеб, работая то сторожем, то оператором газовой котельной, то шкипером.
И вот наконец он появился, кинематический театр «Шарманка». Пробить бюрократический барьер удалось совместными усилиями друзей и прессы: в 1990 году был наконец открыт театр, который потом стал известен во многих странах. Театру отдали здание бывшего детского сада, выделили деньги. Их хватило на три года.
Режиссером его стала Татьяна Жаковская. Она много лет писала статьи и рецензии, потом заведовала литчастью в театре Игоря Владимирова, а когда ее оттуда «попросили» из-за неблагонадежности, организовала любительский театр «Четыре окошка», который сразу стал популярен в городе. К Эдуарду ее, так же как меня, привели друзья.
— Меня к нему на квартиру привели в 87-м, еще год я пыталась отвертеться, но безрезультатно, — вспоминает Татьяна. — К тому времени я научилась грамотно сколачивать ящик спектакля и поняла, что работа со светом и музыкой для меня гораздо интересней, чем с актерами. И тут подошел хозрасчет эпохи перестройки, дни самодеятельности были сочтены. Ничего другого не оставалось, как приложить все накопленные навыки, включая школьную любовь к электромеханике и выученный в детстве английский, к механическому балету Берсудского. Бухгалтерию, компьютер и искусство составления заявок на гранты, а также ряд ручных ремесел пришлось осваивать уже в Шотландии.
Мы открылись в канун 1990 года спектаклем «Колесо», в котором кинематы Берсудского играли вместе с тремя клоунами, — продолжает Татьяна Жа- ковская. — Перечисление людей, которые этому способствовали, заняло бы полстраницы, но мы их всех помним и всем благодарны.
Через некоторое время кинематы расплодились и выжили актеров, потом оказалась ненужной сценография. Осенью 1991 года мы поехали на свои первые гастроли в Утрехт. Двенадцать кинематов, которые Берсудский построил в своей квартире, показывали там получасовой «Механический концерт», только при поддержке света, игры теней и гениальной музыки Александра Кнайфеля. Во время строительства «Шарманки» Кнайфель дал нам гору магнитофонных записей, из них Ольга Цехновицер и Леонид Левин скомпоновали фонограмму спектакля. Этот спектакль мы показывали на гастролях в Бельгии, в Лейпциге, в Глазго, в Манчестере и снова в Глазго — начиная с 1996 года и по сей день, уже в своей собственной галерее.
Глазго — это Шотландия. Почему Шотландия? Почему не Израиль? На этот вопрос Таня ответила еще три года назад, когда в Иерусалимском музее науки открывалась выставка Берсудского.
В начале девяностых они приехали в Израиль навсегда, а прожили здесь лишь около двух лет. Почему? Татьяна помнит, как ей ответили в Тель-Авивском музее, куда она обратилась, приехав в Израиль. Ей сказали, что на гениев из России у них нет больше денег.
Есть вещи, которые понять очень трудно. Люди, облеченные полномочия ми решать и действовать от имени государства, дали «Шарманке» от ворот поворот, даже не попытавшись получить для страны, что называется, готовый продукт. Добро бы, не разглядели, не оценили — так нет же, прекрасно поняли, что имеют дело с незаурядным явлением, и все-таки сказали «нет». В результате «Шарманка» в Глазго, где Берсудского поддерживают самые разные организации, вплоть до институтов системы просвещения. Первым, кто по-настоящему увлекся его работой, был директор музеев Глазго Джулиан Сполдинг. Он помог получить гранты от городских властей и открыть галерею, которая теперь входит в список достопримечательностей этого города. Жизнь у «Шарманки» и там непростая: несмотря на заказы и гранты, с деньгами бывает туго. Но есть галерея, есть внимание общества, к которому, если что, можно обратиться за помощью.
Сотрудники Иерусалимского музея науки, узнав о кинематах Берсудского от своих швейцарских коллег, захотели показать их израильской публике и пригласили «Шарманку» на гастроли. Публика валила валом: в музей шли даже те, кто никогда там не был. Радоваться бы этому, но к радости примешивалась и обида. Если бы те, кто принимает решения, отнеслись бы к мастеру и его театру иначе, к нам приехали бы все кинематические скульптуры Берсудского. А добрались только те, что из металла: длинная дорога из Глазго до Иерусалима опасна для хрупких ветеранов, как их называет автор, сооруженных из старого дерева. Что ж, металлические тоже хороши.
Я была на выставке дважды, и второй раз не столько смотрела спектакль, сколь ко наблюдала за зрителями. И взрослые, и дети, наполняющие зал, смотрели и слушали в некотором потрясении. Так много всего: танцующие хасиды, черти из шотландских сказаний, олений череп в окружении остатков железных изделий, веселая крыса, печатающая на «Ундервуде», летающие буйволы, фонарь с гномом внутри, корыто, плывущее неизвестно куда, велосипедные колеса, вертящиеся в разные стороны. И музыка — «Марш энтузиастов», еврейские мелодии, романс «Калитка», птичьи трели. Все это вызывает смешанные чувства — любопытство, удивление, восторг, и конечно, желание понять, как все это сделано. Интересно же, как из такого сора — старых железок, проволок, лампочек, утюгов и деревяшек — появляется вдруг изобилие.
Поговорим о сегодняшней жизни «Шарманки».
— Три кинемата, построенные в 90-91-м году, сыграли премьеру 15-минутного спектакля «Пролетарский привет многоуважаемому Жану Тэнгли от мастера Эдуарда Берсудского из колыбели трех революций» — в день путча, 19 августа 1991-го, — вспоминает Татьяна. — В Галерее современного искусства Глазго они играют этот краткий курс истории КПСС и поныне.
Новое поколение — кинематы, сделанные в Шотландии, — давно переросло российских ветеранов и по количеству, и по техническому качеству. Каждый из них — сам по себе маленький театр, со своим сценарием-программой, фонограммой, светомузыкой. Они выдержали длительные гастроли в Дании и в Швейцарии, зарабатывая на поддержание жизни ветеранов. Те, что Эд тут настроил, очень надежны, могут путешествовать, могут работать у заказчика годами. Эстетика несколько поменялась: вместо обломков петербургской мебели — остатки британской индустрии, но смысл все тот же, актуальный, как оказалось, повсюду.
Несколько кинематов были сделаны на заказ — для центра науки и техники Experimentarium и музея Storm Р. в Копенгагене, для центра изобретателей The Big Idea в Ирвине (западный берег Шотландии). Наибольший успех выпал на долю Millennium Clock в Royal Museum в Эдинбурге. Это башня 11метровой высоты, ее мы построили в сотрудничестве с Тимом Стэдом — он смастерил деревянный корпус, — Аникой Сандстром — она мастер цветного стекла — и Йоргеном Тьюбеком, который собрал часовой механизм. Это мастера разных национальностей, избравшие, как и мы, Шотландию своим домом и мастерской. Мы запустили этот гигантский вертеп 1 января 2000 года, в 12 часов дня, — и с тех пор каждый час он играет пятиминутное моралите на темы века минувшего.
…В Израиле до недавнего времени ни одной работы Берсудского не было. Теперь есть. Заказ сделал человек, который влюбился в его кинематы и решил, что они обязательно должны быть в Иерусалимском музее науки. Требуемую сумму собрать ему не удалось, но Эдуард согласился сделать работу за полцены, а уж эти деньги меценат выделил из собственных средств. Получилось, что подарили этот экспонат музею два человека — один живет в Иерусалиме, другой в Глазго. И тот, кто живет в Иерусалиме, не хочет, чтобы имя его называли в печати.
Эдуард и Татьяна бывают в Израиле регулярно: у Берсудского здесь родственники, у Жаковской — мать, дочь, внуки. Да и вообще Израиль притягивает. Погостят и уезжают — нужно работать.
—
Кинематический театр "Шарманка" 