Все всё помнят по разному — полный Расёмон. Да и идеи у всех были разные… Но как-то эта башня собралось воедино — не в том музее, для которого первоначально предназначалась, за 10 месяцев вместо трех лет — и с третью первоначального бюджета. И кажется, перестоит нас всех…
Эдуард Берсудский. Сказка. — Из каталога Millennium Clock, 1999
Как сейчас помню, лет эдак 1000 назад, когда еще не было ни консерваторов, ни лейбористов, ни коммунистов, ни террористов, ни Dolly the Sheep, люди жарили мясо на кострах и свои естественные надобности справляли в окно, я шел на свидание с Джулианом. За свой острый ум и полную политическую некорректность он был выгнан из города и жил за крепостными стенами в кабаке, где писал любовный роман из жизни кузнечиков. Мы выпили, потом добавили, потом еще добавили, после чего Джулиан выложил свою очередную безумную идею — построить часовую башню, посвященную уходящему тысячелетию.
Как ни странно, идея намертво поселилась в моей душе и дала ростки. Я обратился за помощью к своей артели, во главе которой стояла лошадь по имени Татьяна — обыкновенная лошадь с четырьмя ногами, одной головой и одним хвостом, но с абсолютно нечеловеческими способностями. Она гениально координировала усилия человеческих душ, в том числе душ усопших. Кроме того, она лихо стучала копытами по тому, что позже получило название компьютера, вела бухгалтерию, лаяла на заказчиков, таскала бревна и по ночам читала Бердяева.
Артель состояла из деревянных дел мастера Тима, который делал дубовые столы на 30 персон и кровати на 20 персон, часовщика Йоргена, который мог сделать часы из подковы, стекольщицы Аники, которая отливала рюмки, куда могла поместиться голова и часть шеи, и художницы Мэгги, которая правдиво рисовала луну, ходила по проволоке, знала три слова по китайски и видела живого Данте.
Это были настоящие мастера своего дела. Каждый уникален и бесподобен, а главное — в них царил дух творчества и импровизации. Никаких канонов и концепций — они делали только то, что хотела их левая нога или нашептывал по ночам тихий голос. Один творец не заслонял другого, а дополнял и оттенял.
Жалко, что тогда не родились еще Брейгель или Леонардо — мы бы взяли их в компанию.
Мы работали целый год и один день — и когда одно тысячелетие ушло, а другое еще не наступило, на Ратушной площади собрался народ, и Джулиан в черном камзоле с золотыми пуговицами качнул маятник — зеркало.
Эдуард Берсудский. Из каталога Шарманки 1999 года
Три года назад Джулиан Сполдинг подкинул идею сделать башню, посвященную смене тысячелетия. Три года мы говорили на эту тему и летом 1999 я вырезал эти 12 фигур. Собственно говоря, я их не делал, они сами вылезли из меня — с увеличивающейся скоростью и с пугающей неожиданностью. Мне помогали строители Шартра, Реймса и Страсбурга . На это понадобилось восемь недель и вся моя предыдущая жизнь в России
1999 Тим Стэд: Возрождение: Леса и соборы
2000 Последняя речь Тима
Версия Джулиана Сполдинга (2011 год)
Версия Мэгги (2000)
Джулиан Сполдинг, который тогда был директором всех музеев Глазго, задумал создать большую часовую башню для галереи Келвингроув в Глазго — в честь наступления нового тысячелетия. Он хотел, чтобы это было нечто живое, что останется и после того, как праздничные мероприятия тысячелетия закончатся. Чтобы эти часы продолжали существовать как минимум ещё сто лет — а может быть, и ещё одно тысячелетие. Джулиан попросил Эдуарда сделать эскизы. И на этом всё остановилось, потому что Эдуард просто не смог этого сделать. Он полностью застыл. Ему стало по-настоящему плохо. У него болели зубы, голова, сердце. Его сковало. В общем, он был в ужасном состоянии. И мы все как бы умоляли его: ты должен хотя бы позволить нам сделать эскизы. Даже если это будет не на сто процентов то, что ты потом сделаешь. Нужно хоть что-то представить. Но он не хотел, не хотел, не хотел этого делать. И в итоге проект для Глазго сорвался. Часы были отменены. И он исчез в своей мастерской. И через три месяца сделал центральную часть часов…
Тим должен был делать внешнюю часть этих часов, потому что Тим — это про деревья, про рост, про непрерывную жизнь. А Эдуард — это про городской распад, который очень нагляден. Но нам были нужны светлые элементы, что-то связанное со светом, с солнцем. И сразу же пришло в голову стекло Анники — такое светящееся и такое красивое.
Конечно, не бывает часовой башни без часов. И у нас был хороший друг, Юрген Тюбекке — замечательный часовщик. Мы хотели, чтобы он сделал часы, и он согласился. Он был очень воодушевлён. Но каким-то образом бюджет не позволил ему сделать полноценные часы. И в итоге он нашёл старые часы в Бордерс и прекрасно их восстановил.
Юрген Тюбекке:
Я знаю одного фермера, который немного увлекается часами и их коллекционирует. И как-то я заговорил с ним о башенных церковных часах, которые мне были нужны. И он сказал: да, у меня есть. Через пару дней он приехал на своём пикапе, и в кузове его фургона лежали эти церковные часы — грязные, в ужасном состоянии. Но всё там было, в общем, в довольно хорошем состоянии. Часы были прекрасно сделаны. И всё, что мне нужно было сделать, — это вернуть их к жизни, отреставрировать, очистить. Им даже не понадобились новые подшипники, что меня, честно говоря, очень удивило.
Анника Сандстрём
Для меня было важно добавить немного цвета. И я знала, что стекло каким-то образом окажется в верхней части часов. Думаю, всё началось с работы Эдуарда — с того, что я увидела его работы. Были встречи на кухне у Тима и Мэгги: Тим был очень взволнован, Юрген говорил о своих часах. И я думала о том, где я могла бы встроиться со своими кусками цветного стекла. Была идея — и были четыре сильных человека, каждый со своими собственными идеями. А потом мы расходились по своим мастерским и работали каждый по-своему.
Мэгги:
Эдуард хотел иметь образ готического собора. А Тим хотел, чтобы это было как большое дерево, поражённое молнией. В итоге часы получились ни тем, ни другим. Это нечто совершенно иное.
Ник Снеллер (ассистент Тима Стэда)
Самое странное было то, что русские работали в метрической системе в Глазго. А мы, здесь, в шестидесяти милях отсюда или сколько там, работали в имперской системе. И нам нужно было всё это свести вместе — в метрах или в дюймах. Мы работали во дворе с тяжёлыми кусками древесины, которые мы с трудом можно было поднять, их нужно было скрутить болтами, скрепить, разложить. И, используя асфальт как большой чёрный лист, мы там всё раскладывали. При этом мы ещё и немного неправильно прочитали инструкции. В итоге получилось не совсем так, как хотел Эдуард. Однажды Эдуард приехал и сказал: нет, стоп, остановитесь. И потом, опираясь на лист с инструкциями, на какие-то пометки, эскизы и всё новые и новые пометки поверх них, мы постепенно всё собрали.
Эндрю Силлар (металлические конструкции)
В проекте участвовало несколько дизайнеров. С самого начала было понятно, что прийти к какому-то результату будет сложно. Татьяна, конечно, хорошо работает как переводчик. Но язык жестов всегда оставался надёжным способом общения. Как я уже сказал, если Эдуард хочет что-то вам донести, у него есть очень настойчивый способ это сделать.
Дэвид Лайтли:
Ну, было много размахивания руками. Татьяна, конечно, переводит для Эдуарда. Но часто Эдуард просто подходит и, как сказал Эндрю, он очень напористый. Он может схватить вас за руку и показать болт или кусок металла. По его действиям можно понять, чего он хочет. Если ему нужен небольшой изгиб — он это покажет. Или если нужно сделать что-то больше.
Юрген Тьюбекке:
Моя работа — измерять очень малые величины, десятые доли миллиметра. Тим измеряет в дюймах. И обычно это тоже не так важно. Это скорее «до колена» или «до локтя». И с ним часто довольно трудно говорить о точных измерениях. Но это всегда решалось хорошим образом. Просто говорилось: «ну, пусть будет длиной в два пальца».
Я не говорю по-русски. Но мы как-то решали задачи с помощью жестов — трогая, показывая. Это было замечательно. Целый день так проходил — разные проблемы решались вообще без слов.
Пит Сирл, технический директор проекта:
Нам пришлось устроить внутри музея настоящую строительную площадку и возводить сооружение, которого никто из нас прежде не видел. Мы очень тщательно всё спланировали. Нам казалось, что мы понимаем, как это будет выглядеть. Но в одном месте это никогда не собиралось, потому что оно было слишком высоким. Сам музей и даже его сотрудники начинали возбуждаться по мере того, как разные части часов прибывали через служебный вход. Эта куча собранного хлама. Груды старых ржавых колёс и интересных сельскохозяйственных приспособлений. Прекрасное дерево, которое привозил Тим.
Марк Джонс, директор Национального музея Шотландии:
Когда вы впервые видите эти часы, они кажутся весёлыми и забавными. И они действительно весёлые, забавные, декоративные. Но, конечно, если подойти ближе, становится видно, что лежащее в их основе видение — мрачное. И оно должно быть мрачным, потому что это часы, которые по своему содержанию оглядываются на целое столетие, ставшее свидетелем одних из самых страшных событий в истории человечества. И, конечно, XX век в каком-то смысле был ужасным. Это век нацизма, это век излишеств сталинизма в России. Эти часы — также размышление человека, который находился в самом центре некоторых трагедий XX века, — размышление об этом веке и о том, что он означал для него и для других участников этой команды.
Аника:
Думаю, у меня не было той истории, которая была у Татьяны и Эдуарда. Поэтому у меня было немного иное представление о часах. Но в целом мне казалось, что внизу, там, где Тим размещал эти куски дерева, все эти фрагменты фигур с глазами — если их вставить так, чтобы они смотрели наружу, — это будет работать очень хорошо. Идея была в том, что когда ты стоишь перед часами и смотришь внутрь, на тебя смотрят эти глаза.
Кинематический театр "Шарманка" 