1987 Дракон (вторая редакция)

• 

• 

• 

• 

• 

• 

• 

Галина Парфенова. Драконарий. Размышления о  новом спектакле театра-студии «Четыре Окошка» — Газета «Коммунист» № 26. 2 марта 1988г

Не каламбура ради в студии «Четыре окошка» появился новый спектакль «Дракон» в год дракона. Все будто сговорились ставить эту пьесу Е.Шварца. Но объясняется это отнюдь не восточным гороскопом, а новым осмыслением того, о чем пьеса. Сплошные совпадения. Пьеса типа «про нас».

    В студии «Четыре окошка» два полухора зрителей рассаживаются друг против друга. Посередине, на перекрестке зрительских взглядов, — высвеченная арена прямо под нависшим цветным облаком с тремя головами, то есть прямо под драконом. Как фонарики развешаны ухмыляющиеся физиономии на ветках и праздничные гирлянды, состоящие из рож и рожиц – несчастные жертвы!

     Если вы пришли на спектакль с друзьями, усадите их напротив. В таком случае можно смотреть два спектакля срезу. Зрителям еще придется посоучаствовать в игре, покричать «Ура!» президенту, сыграть роль поломанных драконом душ. Скоро зрители забывают разглядывать друг друга в упор, их внимание на арене, куда явился Ланцелот.

     В комнату влетает человек. Будто это пространство, которое себя еще никак не проявило, втягивает его в себя. Человек оглядывается. Размышляет вслух. И тут оказывается, что задумчиво мяукнувший кот (артист Д.Бортник) имеет свое мировоззрение и излагает его, иронизируя над прохожим, как и положено говорящим котам. Это родственник булгаковского Бегемота вместе с горожанами рассказывает о том, что в этом пространстве живет Дракон. Горожане сидят среди  зрителей в обоих полухориях. И зрители с горожанами потихоньку сливаются. Если короля заранее играют придворные, то дракона – горожане, по стереотипу расписывая диковинное чудовище.

     Когда является избранница Дракона Эльза со своим отцом архивариусом Шарлеманем (актеры Т.Горбушина и Г.Певзнер) под дребезжащую, трогательную музыку, в белых балахонах, раскрашенных яркими цирковыми пятнами, прогуливаясь размеренными кругами вокруг Ланцелота, кажется, что этим людям не грозит беда, а Ланцелот что-то напутал.

     А когда является сам дракон – подтянутый, щеголеватый герой детектива в плаще с поднятым до глаз воротом. Ланцелот, махнув на него рукой, вооружившись табуреткой, ждет огнедышащую бестию, просовывающую свои три головы в маленькую дверку. И снова этот странник что-то напутал.

     Эльза с рьяной ненавистью в упор смотрит на Дракона. Такая Эльза и впрямь может умереть от омерзения. Мы это читаем в её глазах. Так смотрят на судьбу, которая уже неизбежна и уже движется на тебя. А Дракону так нравится его неизбежность, он смакует свое могущество. Ах. Эти милые злодеи (не по характеру, а по положению), куда от вас деваться  бедной Эльзе, с упрямством  гипнотизирующей свою решенную судьбу. А кем решенную? Кто-то (Дракон) решил. А все вполне согласились. И только тот, кто на том собрании не голосовал, способен разглядеть, что можно решить и совсем иначе.

    Извне – это, конечно, человек случайный. Так в драматургии всегда, стоит в ситуации, уже сложившейся, забрести свежему человеку, как разворачивается бешеное действие, которое не остановить. Как говорилось в предыдущем спектакле этого же театра: «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться».

Дракон – знакомое зло. Знакомое зло приветливо, знаком его безукоризненный  цивильный костюм цвета кофе с молоком. Знакомы шуточки – раздразнить недотрогу Эльзу, подергать ниточки власти – все под рукой. Зачем зло убивать? Сколько лет душа в душу жили. Дракон В.Кутейникова смешлив, обаятельно нагловат и безнадежно самоуверен. Но приходит Ланцелот и все портит.

     Держа швабру наготове, Эльза  в упор спрашивает своего непрошенного спасителя: что это ему вздумалось вызывать на бой Дракона? С Ланцелота как будто снят покров самосохранения. Он перестает  думать об опасности. Он шутит на краю пропасти. И из-за этой обезоруживающей, абсурдной легкости напряжены все остальные. Суетится и сбивается Бургомистр, выпытывает, прогнозирует задумчивый Генрих, даже сам Дракон настороженно заглядывает в глаза подчиненных, обнаруживая невиданные ранее сомнения.

      Театр столкнулся с героями, суть которых не исчерпывается только их социальным смыслом. Это персонажи, имеющие родословную, фатально обуславливающую их встречу, их бой.

     Ланцелот – это профессиональный герой, который проходя через века, мифы, сказки, жития, наказывает зло. Дракон же – профессиональный злодей. Георгий Победоносец, освобождающий  царевну от змея, Персей, геройствующий в античности, Ланцелот – рыцарь Круглого стола – все это разные имена единого – все это разные имена единого архетипа, который на совершенно новом уровне появляется в творчестве Евгении Шварца.

И спектакль вынимает эти мифологические слои, осмысляет, пускает в ход.

    Ланцелот, этот кочующий ковбой, Емелюшка, слезающий с печи, не ведающий страха, не знающий своей мифологической миссии, непредсказуемый, незапланированный в Драконовой игре. Потому что он сам задает свои точки отсчета, свою игру. Этому бесшабашному пророку ни к чему ореол безупречной святости.

    Георгием Победоносцем нарекает его в шутку Бургомистр, взметнув рукава смирительной рубашки небесного цвета, величая непрошенного героя. Его сын Генрих вышагивает за своим огнедышащим начальником с огнетушителем, соблюдая правила безопасности.

    Сначала Бургомистр, в исполнении В.Лорбера, всего лишь улаживает дела, пытается спровадить Ланцелота, предвосхитить ход событий, разгадать уловки Дракона в  недомолвках сына. А сумасшествие для него – это хобби для души. «О люди, люди, возлюбите друг друга», — бормочет Бургомистр, объясняя что это бред. И умудряется не потерять головы, насмешливо наблюдая за окружающими во время своих клоунских выходок.

    В спектакле Бургомистру приходится часто беседовать с Генрихом. Вот сын задумчиво делится своими потаенными наблюдениями: Дракоша волнуется. Сын подводит отце к детскому стульчику, выполняющему обязанности трона Ланцелота, сын подводит отца к вопросу, на который необходимо ответить. А вдруг Дракона и впрямь возможно убить?

Допрос проводится в лучших традициях с использованием изысканной тактики, не без нажима на отцовские чувства, с учетом трудового стажа Бургомистра. Вот-вот отец расколется. И все-таки Генрих  чего-то не учел, где-то пережал. И отец ускользает, как тень. Это дуэль профессионалов. Такое впечатление, что Генриху нужно это искреннее мнение ради спортивного интереса, для тренировки. Но служба службой и поэтому «Слава Дракону!». Ведь откровения были слишком дороги даже такому узкому кругу по те временам, когда писалась пьеса (40-ые годы). 

    Ласковый Дракон велит Эльзе попрощаться с Ланцелотом. Эльза, решительно приготовив нож, которым по велению Дракона нужно убить спасителя, наталкивается  на смеющегося Ланцелота с его нелепым объяснением в любви. Едва она обнажает клинок, как прохожий протягивает ей яблоко. Он задаривает её этими румяными гостинцами и отбрасывает никчемный нож, выпавший из рук изумленной Эльзы. А дальше, грозно хохоча и перекидывая яблочки Ланцелоту, Эльза понимает, как от ненависти к растревожившему всех незнакомцу она шагнула к любви. Яблоки пролетают через всю арену: от Эльзы к Ланцелоту. От Ланцелота к Эльзе. И эта яблочная карусель кружит, освобождая их влюбленные души от гнета обстоятельств, от обреченности сюжета. И Эльза, некогда покорная, с тяжелым взглядом ненависти, весело швыряет нож Дракону. Раздосадованный Дракон останавливает их, как расшалившихся  школяров. И Ланцелот, получив благословение, напялив донкихотов шлем, отправляется в бой.

    Грянул бой. Ланцелот и Дракон вступили на тропу войны. Арена погружается во тьму. Под зловещий гром барабанов вспыхивают два луча, пересекаясь, как два клинка. Идет бесплотный бой. Бой духов.

    Отраженный луч сильнее прямого, поэтому  горожане  (или зрители?) комментируют события, поглядывая наверх. Им  виднее. Одна за другой с глухим звуком к большой неожиданности зрителей шлепаются три головы Дракона, одна за другой.

     После бой и кутерьмы оголтелых от свободы горожан настает тишина. Лишь позвякивают капельки. Друг напротив друга сидят два человека. На поверженном троне — Дракон среди упавших голов. Ланцелот на детском складном стульчике. Нет следов увечий, нет кровавых пятен. Но есть состояние пустоты и близости вечности.

     Тут бы и кончить сказку. Дракон убит. Герой торжествует. Но финал второго действия ложный. Действие продолжается. Инициативный  горожанин репетирует поздравление победителю. Все занудно, по привычке подхватывают. Нестройно кричат «ура». Сначала вместо победителя выходит Генрих. Но выясняется, что это новый Бургомистр вносит поправки в репетицию. Кажется, что уж теперь-то выйдет Ланцелот и одним своим присутствием разрушит эту фальшивую сцену. Но выскакивает Бургомистр, а нынче президент вольного города, под смешки и перешептывания горожан. Он чувствует, что смешон, что не понят. В Дракона-то верили больше. Может, Эльза-невеста и нужна ему, чтобы покорить ее свободное молчание, как это собирался сделать Дракон,  и так Дракону уподобиться. На наших глазах происходит превращение. Бургомистр становится Драконом. Не важно, что знание другое. Формула отношений с горожанами остается та же. И даже Эльза в новом витке сюжета занимает место обреченной жертвы. Дрессировка Эльзы продолжается.

     Эльза отчаянно молит о спасении. И на ее мольбу, отзывается небесный гром барабана. И волной белый мертвенный свет ослепляет горожан. Свет отбрасывает их, прижимает, распластывает по стене. Это вернулся Ланцелот. Весь в белом. И говорит так спокойно, как во сне. И тихо играет музыка сфер – переливы флейт. Может, это страшный сон. Может – страшный суд. Но счастливого конца, успокаивающего растревоженных зрителей, не получается.

   Бургомистр машет бравурному оркестрику, который заводит бравурный танец. Горожане пускаются в пляс. И хоровод уносит своего спасителя, подкидывая его до небес. Ликующие горожане возвращаются, пританцовывая. А растерянная Эльза ищет Ланцелота. Она одна. И только флейта выводит молитву.

     После третьего акта театральное представление продолжается. Студия приглашает зрителей на чаепитие. И подчас возникают непредсказуемые споры, вырастают целые дискуссии поколений. О финале зрители часто спорят. Одних явно не устраивает отсутствие счастливого конца, который, казалось бы, вполне допустим. Другие ссылаются на Шварца. Так ли прочтен автор? Третьи, принявшие условия игры театра, сопоставляют «бодрую безнадегу» финала, как сказал кто-то из зрителей с узнаваемыми состояниями нашей жизни и истории. Вспоминают судьбы поэтов и пророков. На обсуждениях становится понятно, что остается только желаемым, что оказывается действительным в воплощении замысла. Можно убедиться, что происходит отбор зрителей-союзников  и зрителей недоумевающих. Настоящая победа и триумф, когда удается сломать навязчивые стереотипы восприятия. Спектакль не собирается оправдывать ожидания. Зрителям хочется увидеть властного, страшного Дракона. А тирания Дракона  В.Кутейникова столь незаметна, столь привычна, что кажется, что и бороться вроде не с чем. В Ланцелоте Д.Трушкова гораздо больше от скомороха, чем от спасителя. Солидность святого ему не идет. Зрители ожидают увидеть милое беззащитное создание – Эльзу, а к ним является сильная, отвергающая защиту, пылающая от ненависти, не поддающаяся дрессировке Эльза Татьяны Горбушиной.

     Иногда начитанный зритель ошарашивает вопросом: «А разве Ланцелот такой у Шварца?» И далее идет развернутое определение, каким кто из героев ДОЛЖЕН БЫТЬ.

И субъективное представление выдается за объективную истину. Внутренняя цель спектакля в постановке Т.Жаковской не в том, чтобы обратить зрителя в свою веру, а дать понять, что у каждого театра и у каждого зрителя есть право прочитать пьесу по-своему. Главное, суметь принять правила игры друг друга, допустить возможность существование другого мира.

Из воспоминаний Григория Певзнера «Четыре окошка» — журнал «Корни», 2006, №32

…Если первый спектакль оставлял еще некую надежду на будущее, то этот был о невозможности Ланцелота. Городок не принимал его жертв. Городок – безнадежен. Так мы чувствовали общую ситуацию тогда, не подозревая, насколько мы оказались точны.

   В ближайшие годы все произошедшее и продолжающее происходить только подтверждают это. Спектакль получился интересный, но неровный. Мне довелось сыграть роль Архивариуса Шарлеманя, отца девушки, назначенной на съедение.

   Роль Эльзы играла новая актриса Таня Горбушина. У нее был такой мандраж на первых двух спектаклях, что мне пришлось дать ей коленкой под зад, чтобы вывести на сцену. Играла она неплохо, создавая современный для конца 80-х годов вариант Эльзы. Молодой актер Дима Трушков создал своего Ланцелота. Это был совсем другой подход, чем у нашего первого Ланцелота – Льва Яковлевича Шварца. Просто шел себе человек, ведать ни о чем не ведал, но попал в ситуацию рыцаря и оказался достоин этого высокого звания.

  Первоначально роль Ланцелота репетировал и очень интересно Дима Егоров. Однако, он умудрился запустить учебу, вылетел из института и загремел на Тихоокеанский флот. Трушков его вполне достойно заменил, создал свой образ. В Диме было больше от рыцаря. Был убедителен, выверен и точен Володя Кутейников, создавший образ Дракона. Гениально сыграл Бургомистра Вадим Исаакович Лорбер.. Получалась страшная, фантасмагорическая фигура.

… У меня же от работы над Шарлеманем осталось двоякое впечатление. Хорошее – от репетиций, но при этом – неровное воплощение. Впрочем, таков был весь спектакль. Интересный замысел, но воплощенный неровно.