Предыдущая глава — 14. Выставка у Кузьминского
Выволочка, устроенная в Управлении культуры в мае, не остановила художников, — их оргкомитет добился у властей следующей выставки, которая состоялась с 10 по 20 сентября 1975 года в ДК Невский. В ней приняли участие более 80 человек. Вокруг дворца обвивалась змеей многочасовая очередь желающих попасть. В 2011 Берсудский вспоминал об этих днях с блаженной улыбкой:
«Ну что там остановить… для нас ДК Невский — это огромный дворец, огромная очередь, ты проходишь без очереди, как участник… вообще ну полный балдеж был…».
В этой очереди стояли, в сущности, те же самые люди, которые переписывали на кассеты песни Галича, сидели в тесных зальчиках комнатных театров — «Синего моста», ЛИИЖТа, ЛГУ ( и у нас в «Четырех окошках»), ходили на квартирники, где поэты читали неопубликованные стихи, или пели под гитару незалитованные песни… Узкий круг городской интеллигенции. Несколько десятков тысяч людей, которые увидели друг друга в ДК Газа и ДК Невский, — ничтожный вроде бы процент 5-миллионного населения Ленинграда.
В 2003 году Константин Кузьминский написал:
«занялся я как-то статистикой «газаневщины», начитал на питер 1975 – с сотен 5 пишущих-бренчащих-малюющих, да по 10 поклонников на рыло, итого: 5 тысяч, на 5-миллионное народонаселение питера (и окрестностей: колпицы и пушкина, к примеру)
тот же процент: пятеро – на 5 тысяч брайтона – я обнаружил и тут
0,1%, не взирая на социо и рацио
и это ещё – много»
Почему же так бурно и жестко реагировали власти на эти выставки? В чем была проблема?
Зимой 2010/11 года, снимая фильм «Происхождение Шарманки», мы пришли поговорить со старыми знакомыми в Музей нон-конформистского искусства в Арт-центре Пушкинская 10. Наши собеседники — Сергей Ковальский (СК), художник, президент Товарищества “Свободная Культура”, один из основателей Музея нонконформистского искусства, и Юлий Рыбаков (ЮР)– художник, политический заключенный (1976-1982), член Думы, директор Музея Независимого Арт Центра Пушкинская 10.
ЮР: Проблема была в том, что существовала Советская власть. Это был эксперимент над огромным количеством людей, которые в семнадцатом году устроили нам большевики. Они решили построить новое общество, решили, что знают лучше богов, как это делается, решили всех построить в затылок и научить, как нужно жить, а всех, кто несогласен, ликвидировать.
В сфере искусств был придуман такой термин – социалистический реализм, искусство должно было стать вспомогательным инструментом в деле воспитания коммунистического человека.
Но почему-то это многих не устраивало. В особенности уже в 60-70ые гг, когда люди поняли, что можно жить по-другому. В обществе нашлись люди, которые не захотели рисовать пропагандистские плакаты, а стали искать свои пути в искусстве
ТЖ: Причем были и те, кто хотел делать политическое, протестное искусство…
ЮР: …. их было меньшинство
ТЖ: А были и другие — Эд долгое время вообще политикой не интересовался, думая только о том, что он у себя в углу может ещё сделать..
ЮР: Дело в том, что художник вообще как правило аполитичен. Это редкий случай, когда художник пускается в политику или использует своё искусство в политических целях. Как правило, это анахорет, это затворник, который там делает своё божественное дело, изыскивая какие-то новые гармонии. До политики ему, как правило, нет дела. Но в нашем обществе сама политика так достала художников, что им пришлось заняться политикой, самозащитой.
Тогда, в 74-75м гг, власти, посмотрев на то, что выставки левых художников-авангардистов приобретают все большую значимость в обществе, решили это прекратить и запретили. Те, кто с этим был не согласен, кто хотел продавать свои работы, работать профессионально как художник – они подвергались репрессиям.
В частности, в 1976 году один из самых талантливых художников своего поколения, Евгений Рухин, погиб в мастерской, которую, судя по всему, подожгли чекисты. Он был настолько талантлив и настолько интересен, и настолько свободен в своём творчестве и в своей жизни, что не боялся общаться с коллекционерами, с иностранными туристами и дипкорпусом, а именно это и было самым страшным для советской власти, они хотели изолировать общество от несанкционированных контактов с зарубежным миром. И за это он был наказан — он погиб.
Эта гибель подвигла Юлия Рыбакова на акцию протеста, о которой на следующий день слухи поползли по всему городу — на стене Петропавловской крепости появилась огромная надпись. Люди, работавшие в зданиях между Кировским и Дворцовым мостом, рассказывали, что прийдя на работу, наткнулись на десант милиционеров, который не давал им подойти к окнам, выходившим на на Неву. А взбунтовавшаяся река тем временем вышла из берегов, затопила пляж перед крепостью, перекрыв компетентным органам доступ к надписи. Поняв, что стереть ее быстро не удается, они пытались ее прикрыть подручным материалом. По законам петербургского гротеска, этим материалом оказались крышки гробов из обнаруженной поблизости столярной мастерской….
Я мрачно пошутила, что эта инсталяция оказалась самой дорогой в истории искусства 20 века — в том смысле, что за неё дороже всего было заплачено.
ЮР — Шесть лет тюрьмы усиленного режима за Полярным кругом — согласен, инсталяция была дорогостоящая…Ну ничего, за всякое удовольствие надо платить.
ТЖ Какой текст Вы написали на стене Петропавловской крепости?
ЮР Это была очень романтическая надпись. Она была 42 метра длиной и полтора метра высотой. На стене Государева бастиона, то есть на фронтоне Петропавловской крепости… Надпись эта была видна с противоположной стороны Невы, с мостов. А написали мы с моим приятелем Олегом Волковым: «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков»
TЖ Поэзия
ЮР: Да, поэзия…
История Сергея Ковальского была не столь драматична, но типична для многих активистов «Газаневщины»:
СК — К вопросу как это начиналось, как со мной это получилось… Была совершенно автономная группа художников: Митавский, Богорад и я. Мы красили, даже не думая о том, что есть какие-то там официальные, неофициальные художники… У нас было естественное желание показать свою работу. Где показать? Взяли и показали у меня в квартире. И через две недели я прихожу домой, мать моя в ужасе, стоит мент и составляет протокол, с вопросом “Что у Вас тут происходит?”. Я ответил: «Это висят мои картины и моих друзей.» — «А люди почему к Вам приходят?»– «Хотят посмотреть у меня дома мои картины.»
Возможно, мой дурной характер, я не люблю, когда мне на ноги наступают, если бы меня не трогали, я бы, возможно, нормальным человеком был бы и не сопротивлялся этой советской власти, но меня это завело. Я продолжил выставку, народ шел, внизу стояли менты и проверяли документы. Это была весна 1974 года. А потом мы все соединились в Газа. Пришли туда и обнаружили, что есть еще такие же квартирные выставки, есть огромное количество родственных нам по духу художников, мы просто обалдели…
Иностранцам всегда было непонятно, за что гоняют этих художников. Они не рисовали и не писали лозунгов. Они рисовали что-то свое, внутреннее, но это не укладывалось в рамки социалистического реализма, не могло служить идеям коммунистов — рисовать то, чего на самом деле нет.
Жизнь у нас была одна – серая и несчастная, рисовались радужные картины, с фотографической точностью, желаемое выдавалось за действительное. А мы рисовали то, что есть, внутри, вокруг нас, реальная наша жизнь и наши реальные фантазии, что тоже почему-то не приветствовалось.
И было три критерия, по которым, когда мы дошли до выставок, нас судили: пропаганда религии, антисоветская пропаганда и порнография.
Начиная с этого несчастного 17го года прошлого века, было несколько волн эмиграции. Все время из страны – исход. Художественной, творческой, научной интеллигенции. И вот очередная волна случилось после этих газаневских выставок, поскольку дальше дышать было невозможно. Мы, я думаю, потеряли самых активных и талантливых художников в Петербурге и России. Человек 40 уехало.
ЮР: Есть такое расхожее мнение, что в эмиграции выживают сильнейшие. Наверно, это так. Но беда в том, что не все. Среди тех, кто попадает в эти обстоятельства — скажем, его выгоняют под страхом тюрьмы или смерти, — кто-то находит в себе силы и удача ему сопутствует. А множество людей не справляется с ситуацией, несмотря на собственный талант. Да, им не подвернулись хорошие добрые люди. Да, они оказались в какой-то критической ситуации, в которой они не знали, как дальше жить. И всё, конец…
Эд: Кто из уехавших того поколения, по твоему мнению, состоялся, поднялся?
ЮР — Я не берусь так судить… Что значит поднялся? Стал продавать работы? Кто-то стал, кто-то не стал…Судеб очень многих я не знаю.Я знаю, что большинство из тех, кто приехал на тот наш фестиваль юбилейный…. Я не увидел счастливых лиц, скажу тебе честно. Может, за твоим исключением. Ты был всегда свободным человеком и остался свободным человеком.
Следующий раз Эд выставил свои работы на выставке во Дворце Молодёжи в 1980 году, организованной ТЭИИ — Товариществом экспериментального изобразительного искусства. Там ажиотаж был поменьше, а выставка — поспокойней. К этому времени многие участники Газаневщины уже уехали в эмиграцию — или были вытеснены туда.
Сейчас термин «Газаневщина» относится не только к выставкам в ДК имени Газа и Дворце культуры «Невский», но и и ко всему движению: с 1957 по 1989 год в городе прошло около 150 независимых выставок.
Эд участвовал всего в трёх из них. Он не был ни активистом, ни организатором (это вообще роли не его спектра.) Звали — приносил деревянную скульптуру, выставлял, радовался зрителям. Не звали — не искал случая. Близких друзей, кроме Александра Коломенкова, который тоже выставлялся в ДК Невский и во Дворце молодёжи, он в этом кругу не завел.
Но он отождествляет себя именно с этим поколением художников, и если всмотреться повнимательней, то театр кинематических скульптур, который вырастет в его комнате с начала 1980х, — это поздний плод газаневской культуры, и ручеек зрителей, увидевших кинематы ещё в квартире 50, сформировался из тех же людей, которые стояли в змееобразной очереди в ДК Невский.
Следующая глава — 16. Борис Понизовский
Приложение. Два портрета
В. Гаврильчик. Портрет Эдуарда Берсудского. 1973 / Э. Берсудский. Портрет художника Гаврильчика. 1973 (скульптура ЭБ вместе с его четырьмя другими работами находится в Norton and Nancy Dodge Collection of Nonconformist Art from the Soviet Union, Zimmerli Art Museum).
Кинематический театр "Шарманка" 