Предыдущая глава — 13 Мастерская на Артиллерийском
В 1973 году, уезжая в эмиграцию, Генри Элинсон познакомил Эда с поэтом Константином Кузьминским — одной из ключевых фигур ленинградской нонконформистской культуры.
ЭБ (2010 год, съемка для фильма «Происхождение «Шарманки»)
» Кузьминского знал весь Питер. К нему приходили все поэты, там бывал покойный Кривулин, покойный Охапкин и прочие и прочие. У него была квартира на Бульваре Профсоюзов, туда надо было пройти через двор, на третий этаж или на четвертый. Он там лежал посреди комнаты, у него была такая меховая шуба, он на ней лежал, а вокруг него ходили люди, поэты, художники и прочие и прочие. Я пришел к нему, и Кузьминский меня принял — у него была способность принимать каждого, как будто он его самый первый приятель.
А в 74м году Кузьминский в большой комнате у себя на квартире устроил выставку разных левых художников. Потом почти все они уехали за границу — может быть, один-два остались. Там были одни живописцы, и только один я представлял деревянную скульптуру. Первый раз в жизни я там выставился. Раньше я нигде никогда не выставлялся. А там у него на квартире я выставился.
Я до этого был вне среды вообще как таковой. Работал у себя на пятом этаже, и ни с кем среди художников не общался, кроме Гарика. А там были уже такие достаточно известные левые художники, их было много разных, они потом все выехали. Я там особенно тоже с ними не общался, ни с кем толком не познакомился, не поговорил. Я вообще не способен на общение.
Эта «Выставка 23х» продолжалась недолго: пришел милиционер и сказал, что соседям мешает топот шагов на лестнице. Но я успела туда попасть — в числе «свиты» Бориса Понизовского, и хорошо помню своё ошеломление — ничего подобного на выставках в Союзе художников, естественно, не показывали. Каждый из участников шёл своим неповторимым путем, и они разбегались в разные стороны, размечая карту огромного мира, в котором всё возможно.
Если Эд там и был в то время, мы друг друга не заметили…
Кузьминский вскоре устроил следующую квартирную выставку — независимых фотографов, которая получила название «Под парашютом», после чего его вызвали в компетентные органы и -предложили на выбор — или добровольно уехать на запад, или недобровольно — на восток. Как мы узнали во время съемок 2010/11 года у племянницы Кузьминского, на самом деле выбора у него не было — ходьба с тростью и постоянное возлежание на диване, которые воспринимались окружающими как фирменное пижонство, были необходимостью — следствием детской болезни в блокадном Ленинграде.
ЭБ: Он уехал в 1974м, я его провожал в аэропорт, была огромная компания поэтов, там много разных людей было… Когда Костя уехал, тут осталась его мать, Евдокия Петровна Кузьминская, и я к ней часто приходил. Я ее часто выгуливал, по этому бульвару мы с ней ходили, особенно летом. Она еле ходила.. Она получала письма от Кузьминского, у нее была такая лупа, вот она этой лупой водила по письму. Она жила Кузьминским, это было ее единственное достояние… Когда в конце она попала в больницу, мы все ходили дежурили там. Ей было плохо, она лежала в коридоре, и кричала : «Я не хочу умирать, я еще нужна Косте!»
В декабре 1974 состоялась выставка независимых художников в ДК Газа, организованная Товариществом экспериментального изобразительного искусства. И опять — толпа народу, а на стенах — разлетающиеся галактики…
Между тем в городе продолжалась кампания закручивания гаек. Летом 1974 году сотрудники КГБ гонялись за составителями самиздатовского собрания сочинений Иосифа Бродского, пытаясь раскрыть заговор, в результате чего посадили написавшего неопубликованное предисловие Михаила Хейфица и выдавили из страны профессора Ефима Эткинда и писателя Владимира Марамзина, а заодно зачистили город от там- и самиздата.
В 1975 в центре внимания органов оказались художники. В мае Эд и Алевтина, как и все остальные участники неофициальных выставок, получили повестки из Управления культуры.
ЭБ: Никто не знает как, но наши адреса уже были известны. Мы пришли почти все, кому прислали. Там было много всяких художников… Я там сидел где-то сзади и не высовывался, а некоторые выступали, спорили даже с кем-то. Пошел такой мощный диалог между художниками и Скворцовым (тогдашний начальник Управления культуры — ТЖ). Самым главным был председатель Союза художников — академик Угаров, — он сидел в центре, а потом сидел Скворцов, и потом эта баба, с*** толстож****, его зам — и она там орала больше всех на нас, ну ты знаешь ее прекрасно…
Я знала прекрасно и эту самую бабу, и самого Скворцова, известного своей любовью к сложносочиненным и сложноподчиненным предложениям, которые никак не мог закончить, потому что не помнил, с чего начал.
В сентябре 1973 я попала в качестве молодого театрального критика на приёмку спектакля театра имени Ленсовета «Дульсинея Тобосская» по пьесе Александра Володина. «Сдача» спектакля городскому худсовету происходила в кабинете директора театра. Директорское место заняла та самая мощная дама, — заместитель Скворцова, главный режиссер Игорь Владимиров и директор театра сели с другой стороны огромного стола на места для просителей, остальные разместились по периметру. Володин, который был удивительно скромным и мягким человеком, и всю жизнь боялся кого-нибудь обидеть, как обычно, забился в дальний угол. Но именно к нему и повернулся начальственный профиль мощной дамы с неожиданным вопросом: «А Вы кто такой?» Володин залился краской, заволновался, не понимая, в чем дело: «Я — драматург!». «Я прекрасно знаю, кто вы такой, Александр Моисеевич, — загремела дама, напирая на отчество,- но МЫ вас сюда не приглашали!» Володин покраснел еще больше и быстро вышел за дверь. «Ну знаете!» — шумно фыркнула Татьяна Марченко, один из ведущих критиков города, — и последовала за ним. За ней потянулись в выходу и остальные критики, ну и молодые, конечно, не отстали. Последнее, что я увидела, оглянувшись в дверях — побелевшее лицо Игоря Владимирова и его руки, вцепившиеся в подлокотники кресла. Было очевидно, что начальственное хамство он воспринял как личное оскорбление, но ни уйти, ни ответить он, знаменитый актер и режиссер, не мог — это значило потерять спектакль, а то и театр.
В своей знаменитой Антологии «Голубая лагуна» Кузьминский посвятил Берсудскому несколько страниц. Он написал:
А потом Элинсон привел меня к своему другу Эдику Берсудскому, который оказался, к тому же, и другом Гаврильчика. Эдик Берсудский работал /и работает/ в дереве, а жена его, Аля Воронова — керамист. Она лепит таких веселых курчавых лёвиков, как из русских сказок, и меня в таком виде изобразила. А еще она учит детишек. О себе Эдик пишет: «Я, Берсудский Эдуард Леонидович, родился в 1939 г. в Ленинграде. Работал в шахте, служил в армии, работал шофером, слесарем на заводе, сторожем, преподавал деревянную скульптуру детям. В настоящее время /данные получены в 1975 г., для каталога выставки «23-х»/ работаю матросом. Первую скульптуру сделал в 1946 году, вторую — в 1964 г. Дерево открыл для себя в 1968 году и продолжаю открывать до сих пор. И думаю, что хватит еще лет на 60.»
Рядом ККК опубликовал полтора десятка фотографий работ Эда, в том числе изображения кинематов, которые были сделаны несколько лет спустя после его отъезда. Кузьминский дал им замечательное название – «ХОДИКИ ХЭДИКА БЕРСУДСКОГО»
ЭБ Мы однажды были у него в Америке – в 1996м. Приехали ночью. Он снова лежал – на кухне, а в его постели лежали три гончие. Он не меняется – курит, пьет… Но вот он сделал этот девятитомник, и это останется.
Эд вырезал несколько портретов Кузьминского — и каждый раз по-разному. Многоликий был человек…
Сноска
Константин Кузьминский (1940, Ленинград – 2015, США) — поэт, литературовед, собиратель и архивист русской неофициальной культуры. Происходил из семьи ленинградской интеллигенции. Учился в ЛГУ, откуда был исключён за «идеологически вредную деятельность». Был фигурантом КГБ-наблюдения с конца 1960-х годов. Организатор квартирных поэтических чтений и художественных показов, вокруг которых складывалась среда ленинградского андеграунда.
В 1975 году Кузьминский был вынужден эмигрировать. Поселился в США (штат Нью-Йорк), где посвятил себя созданию архивного свода “The Blue Lagoon Anthology of Modern Russian Poetry” — девятитомного собрания запрещённой поэзии и документов советского подполья. Этот труд стал основным источником по истории русской неофициальной литературы второй половины XX века. Кузьминский обладал выдающейся памятью и систематизировал как тексты, так и персоналии андеграундна, выступая своеобразным «устным хранилищем» эпохи.
ПРИЛОЖЕНИЕ — Константин Кузьминский в разделе ПЕРСОНАЛИИ (два письма Эдуарду Берсудскому, страницы антологии, видео)
Следующая глава — 15 Газаневщина
Кинематический театр "Шарманка" 