Предыдущая глава — 11 Аксель
Один из главных принципов советского образа жизни был сформулирован Михаилом Жванецким: «Что охраняешь, то имеешь».
Берсудский охранял дровяной склад, что в те годы обычно означало разномастные куски древесины, которые покупатели уже сами пилили и кололи на дрова. В переводе на язык скульптора – неограниченный доступ к бесплатному дереву любой породы и конфигурации.
Режим работы — сутки через трое – означал, что стучать топориком и киянкой можно было теперь не только по выходным, но почти каждый день. Количество жильцов в 12-метровой комнате на Свечном переулке росло стремительно.
Через три года комната была до отказа заполнена персонажами, которые завораживали гостей.
Эта зарождающая вселенная притягивала и вызывала желание быть причастным — поддержать и помочь.
Юрий Гоголицын привел на Свечной журналиста газеты «Строительный рабочий» Вадима Полторака. В его воспоминаниях Гоголицын фигурирует под прозрачным псевдонимом «Искусствовед»
Вадим Полторак:
Искусствовед работал неподалеку в Управлении по охране памятников, и визиты к нам, можно сказать, входили в его служебные обязанности. Ему нужны были публикации об этих самых памятниках. Искусствовед вообще-то бредил Серебряным веком и мирискусниками, о которых я, темная вербота, впервые от него же и услышал. Когда мы ему позволяли, он просвещал нас лекциями, исполненными тем напыщенным языком, который выработали между собой жрецы искусства.
Однажды Искусствовед предложил:
– Не согласитесь ли Вы посетить одного молодого скульптора? Он, правда, без образования. Но очень старается. Может быть, Вам покажется любопытным…
В назначенный срок мы отправились куда-то в район улицы Марата, где прежде я не бывал. Сырой и затхлый колодец двора, ужасающая лестница, километровый полутемный коридор коммунальной квартиры – все это меня, кое-как постигающего азы архитектуры, подавило своей грандиозностью.
Но затем мы вошли в узкую и высокую комнату, напоминающую спичечный коробок, поставленный на ребро. Вошли, как в иной мир. Быт здесь если и ночевал, то потом тщательно скрывался. Множество скульптур на полках и прямо на полу, дивный запах дерева, морилки и лака.
Больше всего изображений зверей и птиц. Но они никак не напоминают сладенькие картинки детских книжек, в них какой-то порыв и страсть. На полу стоят, блестя политурой, мощные торсы, поражая разнообразием деревянной фактуры. Вовсе не разбираясь в искусствоведческих тонкостях, я не мог сказать, плох ли, хорош ли сам факт, что сработавший этот мир мастер не учился в Академии художеств. Мне просто несколько мешали люди, находившиеся со мной в этом пенале. Мне хотелось побыть здесь одному, как в лесу среди деревьев, когда теряется отношение зрителя к зрелищу, остается единение, в котором все растворено и все кристаллизовано.
Вернувшись в редакцию, я отрядил в удивительный коробок с чудесами нашего фотографа Сашу Дроздова. Сам я что-то такое написал малохудожественное, но для «Стройраба» сошло. Главное, я считал, – дать побольше фотографий, чтобы схваченный объективом мир у кого-нибудь еще, как у меня, затронул струну, о которой не подозреваешь.
Вадим Полторак. Дерево в руках мастера – Строительный рабочий, 1970
Есть такие люди, понемногу, но разносторонне способные, с которыми легко в обществе, с которыми можно незаметно провести время в разговорах ни о чем. И есть другие, одаренные богато в чем-то одном. Кроме этого одного, их словно ничего не интересует… Таков Эдуард Берсудский.
Он рабочий, работает на лесоскладе, где и отыскивает себе среди отходов подходящие деревянные чурки. Из этих чурок в своей комнатке (она же мастерская) он режет лица и фигуры человека. Вся комнатка его заставлена деревянными скульптурами, которые хочется рассматривать долго.
Эдуарда не интересует гладкая красивость или даже спокойная красота, он изображает в дереве лица, преданные большой страсти.
Это может быть всепоглощающая страсть к искусству вместе с печалью, вырастающей невозможность достижения совершенства — как у «Грустных музыкантов». Или хмельная страсть веселить людей — как у «Скоморохов». Или скорбная страсть к размышлению. Или страсть к содеянию зла — как у «Бабы Яги».
Вадим Полторак: С Берсудским мы по-настоящему сошлись и подружились несколькими годами позже, когда я уже опять в газете не работал. Я метался из крайности в крайность, а он все так же однообразно постукивал топором и стамесками. Я мог предъявить небу целый ворох разнообразных разочарований, а у него в новой квартире выстраивались работы – одна замечательнее другой.
Настало время, когда я приходил к нему в мастерскую едва ли не каждый вечер, чтобы отдохнуть от самого себя. Эд изо всех сил пытался правильно меня настроить, будто найденный в развалах инструмент. Рецепт был всегда один, очень искренний, очень, как мне казалось, детский, но такой же бесспорный, как единственная буханка хлеба, которую я когда-то нес домой в зябкости раннего утра. Работать надо, твердил Эд, работать каждый день. Если ты не умираешь и можешь пошевелить рукой. Надо изо всех сил двигать свое единственное дело, после как следует отоспаться и снова впрячься в работу, а иначе все в жизни бессмысленно. Эд был наивно убежден, что моя работа есть писанина. И, упорно чиркая ручкой по бумаге, я перестану бесплодно восхищаться его волшебным топориком. Все такие разговоры чаще всего заканчивались выпивкой, причем Эд участвовал чисто символически, чтобы я не почел себя в одиночестве, – вино всего лишь эрзац для того, кого пьянит сам процесс отыскивания крыльев в найденном на дворе пне.
В том же году произошла еще одна встреча, открывшая перед Берсудским анфиладу дверей.
ЭБ В психоневрологический диспансер, что на Обводном канале, меня занесла потребность произнести такую невинную фразу, как «Леди, я вас хочу» без заикания. Ибо обычно Леди не дожидалась конца и убегала.
Логопедом здесь работал Генрих Давыдович Элинсон. Он занимался гипнозом и повергал нас в сон. Покуда мы спали, он заполнял авторучкой листы графики, графическими композициями, состоящими в основном из женщины, лошадей и птиц. Обычно, когда мы просыпались, лист уже был полностью заполнен.
Он засунул между моих зубов карандаш, дабы они как-то разжались, и пропустил несколько слов наружу. Но как только он узнал, что я занимаюсь деревянной скульптурой, он вытащил карандаш из моего рта, и мы забыли, зачем я, собственно, пришёл.
Генри Элинсон вспоминает свой первый приход на Свечной:
Комната Эдуарда была более похожа на мастерскую, чем на жилище. На столе аккуратно были разложены разного вида стамески и другие режущие и нережущие инструменты. Комнату населяли деревянные люди и животные: под потолком висела угрожающая горилла, на полке сидел добрый петербургский лев, ворона оглядывала с неудовольствием окружающее пространство. На шкафу стояла групповая скульптура — колесо, на котором толпились деревянные люди. Эдуард нажал кнопку, и круг начал вращаться вокруг своей оси. «Это круг жизни», — заметил Эдуард.
Оказалось, что Элинсон живет на Ковенском переулке, как раз напротив той котельной, где Эд рубил столбы для Юксовичей. Он тоже захотел попробовать себя в скульптуре
ЭБ: Я достал ему несколько кусков сосны, дал пару стамесок, топор, и он начал рубить и резать в своей коммуналке на Ковенском переулке, где он тогда жил с женой и дочерью. Когда очередное бревно было закончено, он обычно нёс его на кухню, включал газ на плите и обжигал его со всех сторон. Соседи, разумеется, были счастливы и бегали за ним с разными предметами, включая ножи и сковородки, но это его не останавливало. Благодаря библиотеке Гарика я узнал многих поэтов и художников, о существовании которых даже не подозревал – и несколько увеличил зачатки своего интеллекта.
Элинсон давал Эду читать самиздат, в частности, перепечатанные на папиросной бумаге романы Генри Миллера, которые он сам переплетал и делал обложки. В такие же самодельные книги превращались страницы из журнала Иностранная литература, изредко печатавшего современную западную прозу. И что очень существенно – познакомил его с магазином Книг стран народной демократии, где можно было за вменяемые деньги приобрести книги по искусству, изданные в Восточной Европе. Тексты они не понимали – но картинки не нуждались в переводе. Эд сохранил пожелтевшие и рассохшиеся небольшие черно-белые брошюры на немецком по истории готической и романской скульптуры.
В 1973 году, уезжая в эмиграцию, Элинсон познакомил Эда с эксцентричным поэтом Константином Кузьминским — одной из ключевых фигур мира ленинградской нонконформистской культуры.
Следующая глава — 13 Мастерская на Артиллерийском
Кинематический театр "Шарманка" 