Предыдущая глава — 10. Звериных дел мастер
Борис Аксельрод, по прозвищу Аксель (AXL), родился в Ленинграде в 1928 году. Получил образование в Мухинском училище. Делал мозаичные панно, писал картины, используя технику фаюмских портретов — энкаустику. Играл на нескольких музыкальных инструментах, особенно любил музыку барокко.
Его мастерская в мансарде на Фонтанке угол Майорова была особым миром, который притягивал к себе молодых художников, музыкантов, поэтов. Некоторые из них оказались неординарно одаренными людьми — и не забыли той мансарды.
Григорий Гаммер привёл к нему Берсудского в 1970 году, и Аксель принял его в число своих «детей».
В 2002 году в Иерусалимском музее науки, во время первых гастролей «Шарманки» в Израиле, журналистка задала Акселю вопрос:
«И сколько же лет вы знакомы с Берсудским?.
-Несколько тысячелетий!
-И всегда он занимался этим «безобразием»?
-Да, и в прошлой жизни тоже. По специальности он — Эдуард Берсудский. Нигде никогда ничему не учился….Я жил на углу Майорова и Фонтанки, у меня была большая мастерская, туда взрослых я не впускал: ко мне приходили только дети — в возрасте от трех до девяноста трех лет. И Эд был в числе этих детей. Он из тех людей, которые взрослыми никогда не становятся.»
(Из статьи Евгении Кравчик «Шарманка: пятое измерение» («Новости Недели», Иерусалим, май 2002)
В 2011 мы записали рассказ Эда об Акселе на набережной Фонтанки :
ЭБ: Его звали Борис, а фамилия его была Аксельрод, но мы все называли его Аксель. Это был очень хороший художник, он занимался мозаикой, а жил он здесь на этом углу ул. Майорова и Фонтанки, на самом верху. У него была мастерская в мансарде -комнат пять или шесть. Одна полутёмная комната была заполнена всякими инструментами, покрытыми пылью. Там было три рояля и висело много скрипок (он сам их делал), и в этой же комнате был клавесин, и на этом клавесине он играл Баха. И Аксель ходил в халате на голое тело. Я к нему приходил, и сидел в этой же комнате, и мне было хреново, как обычно, и была такая атмосфера полутемная, и он играет Баха голыми ногами, и постепенно я отходил. Всё было в пыли, огромные инструменты, и только из окна чуть-чуть свет падал, так что можно было различить, что в этой комнате происходит. И он играл Баха – и я постепенно отходил. Дерьмо, которое у меня лежало до самого верха головы, оно постепенно опускалось, я так и чувствовал уровень этого дерьма – меньше, меньше, меньше…и голова очищается. Вот это ощущение очищения головы от дерьма при помощи Акселя и музыки Баха – это было классно. И я потом вставал и говорил «спасибо!».
По коридору туда-сюда ходила ворона по имени Радилярдус . Я думаю, она тоже была философом, потому что она всё время размышляла. Он иногда угощал меня хлебом, который он сам пёк. К нему приходило много людей, естественно, но я любил, когда там никого не было, когда мы были с ним вдвоём.
ЭБ: Он был абсолютный мудрец. Он говорил тихо, медленно, размеренно и как будто вбивал гвозди в вашу голову. У него был приятель Анри Волохонский, поэт и тоже философ. Они очень дружили. Однажды Анри пришел к нему сюда, в эту башню, и здесь сочинил песню «Над небом голубым» (про эту историю и ее расследование, в котором мы с Эдом поучаствовали, расскажу отдельно — ТЖ)
В 1982 году компетентные органы предложили Акселю срочно покинуть пределы Советского Союза. «Куда?» — изумился он. «А вот вам пришло приглашение на историческую родину!» — «Я не просил!» — «Неважно, подавайте документы!» Времени на сборы не дали. Вывезти картины не разрешили. Он уехал с зонтиком и полиэтиленовым пакетом в руках, и вдруг, миновав паспортный контроль, понял: «Меня выпустили за колючку»!
По приглашению Анри Волохонского, работавшего в то время по своей «гражданской» специальности лимнолога в Институте озера Кинерет, (оно же — Галилейское море) Аксель поселился рядом с ним в Тверии на тех же берегах.
Анри вскоре пригласили преподавать в университете в Шварцвальде, а Аксель снова оброс друзьями, учениками, слушателями… Там мы его и нашли в 1993-ем. Он по-прежнему пёк хлеб, делал скрипки и рисовал в возрожденной им технике фаюмского портрета — горячим воском.
В 2002 году, после открытия выставки в Иерусалиме мы заехали в Цфат, где жила моя мама, успевшая к тому времени подружиться с Акселем. Нам нужна была фонограмма к новому кинемату Берсудского «Автопортрет с обезьянкой», который мы готовили к выставке в Лондоне в сентябре – и Аксель напел, а Саша Розенблатт сыграл на фисгармонии и записал «Разлуку». С тех пор и по сей день голос Акселя звучит в «Шарманке».
По окончании записи Маша Орлович усадила всех есть суп, и тут вот и состоялся этот разговор. К тому времени у Эда уже было 3 или 4 микроинсульта, настроение у него было мрачное, и Аксель решил вмешаться. В руках у меня в этот момент оказалась любительская камера.
БА – Пошел к доктору Канании за каплями, а он посмотрел на мою кардиограмму, не годится, говорит, и меня в больницу, усыпили, заморозили, сердце вынули, потом обратно поставили, почистили и говорят, что жизнь нужно начинать сначала. Заглянув на ту сторону, ничего интересного не обнаружил, ничего, полная пустота, ничего нет, там неинтересно, там такая дигитальная цифирь, без соединения
ЭБ – А музыка там есть какая-нибудь?
БА – Ничего, абсолютно ничего
ЭБ – А женщины?
БА – И женщин нет.
ЭБ – Ни одной?! Обнаженной хотя бы…
БА – Ни одной, все они здесь
ЭБ – Все здесь..А розы?
БА – И роз, нет
ЭБ – Ну а фиалки есть?
БА – Ничего, даже фиалок нет
ЭБ – Тогда нахуй, зачем это нужно
БА – А я о чем
ЭБ – Я тогда туда не спешу. Я так рассчитывал на фиалки…
БА – Ничего там нет, я тоже думал…
ЭБ – Дак тогда там нечего делать?
БА – Нечего делать..
В бумагах друзей и учеников сохранились его тексты, среди которых — текст, озаглавленный «112 путей открытия невидимой двери сознания». Chat GPT опознал его как «рабочую компиляцию одного из самых известных и древних тантрических трактатов «Виджняна-Бхайрава-тантра» в вольной русской передаче. Это не философия и не религия в бытовом смысле, а набор практик внимания, в котором говорится о дыхании, паузах, звуке, прикосновении, страхе, экстазе, усталостью, моменте перед мыслью.»
Эду Аксель таких текстов читать не давал, и вряд ли даже цитировал, но он не просто так играл ему Баха на Фонтанке и пел «Орландину» Алексея Хвостенко и Анри Волохонского в Цфате.
«Видишь ли, я не Орландина.
Да, я уже не Орландина.
Знай, я вообще не Орландина.
Я — Люцифер.
Видишь, теперь в моих ты лапах,
Слышишь ужасный серы запах
И гул огня!»
Образцы тех высказываний Акселя, которыми перемежался его разговор — и которые любил Эд — сохранила в своих записках Лика Керенская:
«Извлекая звуки из разных инструментов или накладывая краски на разные поверхности, меж тем, помой посуду, походи, приляг, привстань, а также борщ свари и испеки хлеба, и, самоё себя познав, пол подмети, а может даже вымой, а также из всего, что в доме есть, составь картину. Не делай разницы между процессами – вниманием, как солнцем освященный, любой процесс становится священным.
Учись у Господа, как хаос превращать в гармонию – искусству сотворенья. Но тут же гармония стремится в этропию. Пол подметённый пылью покрывается, настроенные струны расстраиваются. Недолгие мгновения жизни – есть поддержание гармонии. Смысл жизни в самой жизни.»
Вспоминает художник Маша Орлович:
У него была удивительная способность сказать что-то емкое, что становилось крылатой фразой. У него была удивительная способность поднять человека над самим собой, дать ему поверить в себя самого. Он общался и с большими музыкантами, философами, и с бомжами, с людьми совершенно потерянными, и каждому он давал почувствовать свою неповторимость, ибо «разна природа этого и этого», — говаривал он и умел «внимательно слушать».
Этакий человек эпохи Возрождения. У него часто звучал Бах в чудесном исполнении, редком, медленном. Время вокруг Акселя как-то текло медленно, прозрачно: то он скрипку тронет, чтобы звучала аутентичней, то каутерием иконы коснется, то хлеба спечет, чтобы народы накормить, в морских раковинах краски размешает, ведь «времена меняются, а художник остается». Ему стоило только тихо присутствовать — и музыканты по другому играли, у них был какой-то удивительный подъем, дети доверяли ему свои тайны, птицы прилетали на окошко заглянуть, что же там происходит.
Он творил вокруг себя жизнь, а когда он ушел из этой жизни, две конфессии не могли поделить Акселя — похоронили его на еврейском кладбище, а отпели в греческой православной церкви на берегу Кинерета недалеко от пещерки, куда приходил некогда «молодой человек, смотрел на озеро и обдумывал великое Ученье», вот и Аксель водил нас туда, и смотрели мы на гладь озера, и исчезало время…
На похоронах я не была: в это время третий мальчик пытался выйти из меня, но мне виделось, как Аксель парил где-то над всеми, вокруг своего пустого гроба, в котором он должен был быть похоронен в 2 часа, а евреи опередили и похоронили в 12 около Тверии, и говорил: «Вот это да!», и ему эта история явно нравилась: это не было рутиной, как и вся его жизнь, ведь он не принадлежал никаким конфессиям, ни учениям, он был сам по себе, он был AXL.
Комментарий Анри Волохонского
Могу ли я внести небольшое уточнение в текст Маши Орлович об Акселе? У нее сказано, что он любил повторять: «Разна природа этого и этого». Фактически, в переводе Адриана Пиотровского одной из комедий Аристофана написано: «Разна природа и того и этого».
Однако, улыбки ради, ударенье было переставлено с конечного «О» в слове «того», так что получалось «итого и этого». При этом «и-того» можно было понять как «i-того», то есть как математическое выражение. Тогда и в начале «этого» тоже читалась бы греческая буква «эта». В таком вот смысле он так говорил. Хорошо, что это запомнилось, только я бы поправил опечатку.
В январе 2005го Эд записал в своём блокноте:
«Акселя нет уже около года. Мир для меня сузился и обеднел. Как-то он сказал, что можно с одним сухим абрикосом перейти пустыню. Иногда я вижу Акселя в пустыне, шагающего в своём неизменном сером халатике, а за ним шествующего Радилярдуса со сложенного сзади крыльями. Аксель обращается к вороне: «Понимаешь, Ради, ничто никогда не кончается.»
Следующая глава 12 Двери открываются
Кинематический театр "Шарманка" 