27 Утрехт

Предыдущая глава — 26. Шарманка на Московском проспекте.

Летом 1990 года давняя приятельница Эда — и автор первой серьёзной статьи о его творчестве — Мариэтта Турьян привела в «Шарманку» Йетту Баккер и Марину Костер из Городского театра Утрехта, которые занимались планированием ежегодного фестиваля «Ontpoppen & Verbeelden», что буквально можно перевести как «Некуклы и воображение». Сохранилась фотография, сделанная Йеттой — Марина завороженно сидит на полу, глядя на Маленького Шарманщика.

Они загорелись привезти «Шарманку» на свой фестиваль, но стоимость транспорта была неподъемной для их ограниченного бюджета. . В это же время Тим и Мегги искали пути привезти «Шарманку» в Глазго. Тим сосватал эту идею скромному фестивалю «Духи леса», в котором его самого пригласили участвовать выставкой мебели и скульптур. Как я узнала много лет спустя, он даже отказался от своего гонорара, чтобы организаторы вложили эти деньги в приезд «Шарманки». Организатором фестиваля была Галина К., которая сама недавно перебралась в Британию и пробовала себя в роли менеджера. Она обратилась за помощью к еврейской общине — и несколько семей согласились приютить нас вместе с актерами на время фестиваля. Совместных усилий и бюджета двух фестивалей должно было хватить для гастролей «Шарманки» в Глазго и Утрехте. В Глазго планировалось показывать спектакль «Колесо», где вместе с кинематами играли актёры. А Утрехт изначально интересовали только кинематы — такая версия спектакля у нас существовала, и именно её мы чаще всего показывали иностранным туристам.

Подготовка растянулась на год. Главной технической задачей была упаковка для кинематов — и на наше счастье, её согласился спроектировать за сотню долларов специалист из Эрмитажа. Еще за триста ящики из дюралюминия, обычно шедшего на корпуса самолетов, изготовили на авиазаводе на Волге — по рекомендации Славы Полунина. Мы должны были рассчитаться за них с аванса при заключении договора, которое всё откладывалось.

И тут выяснилось, что на фестиваль в Глазго мы не поедем: Галине отказали в гранте. Эта история запросто могла прикончить «Шарманку», но Наташа-юрист, один из ангелов-хранителей «Шарманки» той поры, нашла спонсоров, которые оплатили счёт авиазавода, а Мэгги с Тимом, узнав о нашем бедственном положении, вдруг решили заказать Эду маленький кинемат, и Мегги, в очередной раз приехавшая позаниматься русским языком, вручила нам предоплату — с помощью которой мы расплатились с долгами.

Кинемат, кстати, получился замечательный — он много лет висел на стене в доме Тима. Мы назвали его «Ночная богиня», а хозяева дома — «Огонь» .

В это же время в Утрехте Йетта и Марина срочно искали дополнительные деньги, чтобы оплатить транспортировку кинематов. Сколько-то с трудом нашли, но ни на гонорар за спектакли, ни на оплату билетов денег не осталось. За наши авиабилеты я уговорила заплатить райисполком, которому обещала взамен привезти факс-машину. В конечном итоге в Утрехт поехали мы с Эдом, Володя Зинкевич, Аркаша Нирман и Мариэтта Турьян в качестве переводчика.

За кинематами приехал огромный грузовик голландской компании Ван-дер-Вал — и шофер, увидев, что находится внутри ящиков, тут же связался с фирмой, требуя поменять ему обратный маршрут (у него в кабине находилось инопланетное для России тех лет оборудование — радиофакс) . Въехав в Россию со стороны Польши и преодолев несколько сотен километров разбитых дорог, он понимал, что единственный способ довести кинематы до Голландии в целости и сохранности — добраться до европейских трасс кратчайшим путем — через границу в Выборге.

Мы попали в Утрехт прямиком из очередей за гнилой картошкой и мороженым хеком. Гонорара нам не полагалось, а суточные надо было экономить. По великому блату отец нашего тогдашнего звукооператора, Аркаши Нирмана, достал нам два ящика с консервами — один со шпротами, другой с лососем. Спрятанные от таможников между световым оборудованием, эти жестянки в сочетании с китятильниками и пакетиками с чаем должны были продержать нас на плаву две недели.

Наши чистенькие заграничные паспорта мы сдавали на получение выездных виз (помните, были такие?) в начале августа в какое-то союзное министерство, а получали в октябре уже по другому адресу — Советский Союз за это время распался, а мы пережили ожидание танков на улицах города под «Лебединое озеро» по всем радиоволнам.

Описывать культурный шок , который мы испытали, попав в другую реальность, не буду — аналогичные воспоминания есть, наверно, у каждого. Но наша ситуация усугублялась тем, что в этом зазеркалье нашим рабочим местом был музей «Van Speelklok tot Pierement» — «От музыкальных часов до шарманок»: собор 13 века, набитый всевозможными чудесами механической музыки и автоматами, а в сотне метров от него со средневековой колокольни каждый час лилась музыка, которую было бы не вызвонить самым искусным звонарям — это работал автоматический карильон.

Так выглядела наша дорога на работу в Утрехте

Спаянный питерскими умельцами пульт не выдержал путешествия — отвалились какие-то пайки, а из магнитофона на первом прогоне пошел дым. Хорошо, что в городском театре Утрехта работала компания технарей «три Ганса и один Крис» — здоровенные голландские мужики, мастера на все руки. Они «крутили» весь фестиваль, но больше всего возились с нами: чинили поломки, не имея технической документации, притаскивали недостающие оборудование, монтировали гигантское количество проводов и подвешивали сотни наших мини-прожекторов. И при этом — пели! Не попсу, а какие-то старинные напевы, напоминающие грузинское многоголосие. Как потом выяснилось, у них было еще одно хобби — они строили яхты и ходили на них в дальние страны.

Эд завидовал инструментам и материалам — шуруповертам, всяческим электрическим резакам, микропаяльнику. Приехавшие на премьеру Тим и Мегги подарили ему электролобзик «Блэк энд Деккер» — он не мог поверить своему счастью.

Нам помогали, нас поддерживали и подкармливали, с ужасом глядя, как мы пытаемся выжить на консервах, хлебе и жаренной картошке (зато какая вкусная была эта щедро политая майонезом картошка-фри по доллару порция!) — и дотянули до открытия.

К тому времени стало ясно, что питерской публике кинематы не нужны — да и трудно было бы ждать особого эстетического пыла от людей, стоявших часами в очередях за продуктами. А в Утрехте зал был набит битком, и мы играли дополнительные спектакли, едва успевая передохнуть (автоматики тогда не было никакой, мы втроем едва управлялись, нажимая сотню кнопок и вращая 200 рукояток мини-диммеров). Однажды у Эда просто подкосились ноги и он мягко опустился в обморок на пол прямо за пультом управления.

Кинематы вписались в музейное пространство так, что часть посетителей думала, что это просто пополнение постоянной коллекции. После спектакля, отхлопав ладоши , они подходили ко мне с почтительным вопросом: «В каком веке умер Мастер?». Тогдашнюю шутку — «Я не знаю, в каком веке он родился, но жив до сих пор» — мне пришлось повторить не раз с той поры: европейцы узнают в деревянных фигурках на кинематах персонажи с крыш своих старинных соборов и картин Босха и Брейгеля.

Зрители перемещались к Эду за автографами, повторяя — «Бьютифул! Бьютифул!», а он, не только не понимавший ни слова по-английски, но и сильно заикавшийся в ту пору, только прижимал руки к груди и кланялся.

На следующее утро после шумного премьерного показа Эд, едва открыв глаза, спросил: «А что такое «бУтифул?» Я не сразу осознала, что он больше НЕ ЗАИКАЕТСЯ!

Директор музея, доктор Хаспельс, сам провел нас по музею, показал наиболее интересные экспонаты механической музыки, дал покрутить ручку огромного оркестриона, а потом пригласил на экскурсию в свой дом на берегу канала, построенный чуть ли не во времена Рембрандта. Нам показали всё — от подвала, где располагалась столовая и кладовка с вином, до чердака, на котором была оборудована игровая для детей. «А крыша не течет?» — опасливо поинтересовались мы. «А почему она должна течь?» — пожал плечами хозяин. «А в подвал из канала не протекает?» — еще одно пожатие плечей…

В конце фестиваля, осознав, в каком финансовом положении мы находимся, Йетта Баккер притащила нам огромный офисный факс — тот самый, который я обещала привезти райисполкому, — и кучу денег в конверте: она уговорила дирекцию театра, что ей срочно нужен новый, более современный факс, и что вся выручка за дополнительные спектакли должна быть отдана «Шарманке».

Часть этих денег мы решили потратить на инструменты для Эда — Хансы привезли нас в хозмаг, в котором легко и счастливо можно было заблудиться…

В день нашего последнего спектакля Аркадий на голубом глазу задал вопрос хозяевам: раз уж у нас тут такой успех, почему бы нам тут не задержаться и не продолжить играть спектакли в музее? — и получил отрезвляющий ответ: фестиваль приурочен у школьным каникулам, завтра они кончаются, и музей будет практически пуст до Рождества.

Возвращение в родную серенькую реальность было невесёлым — пропасть между мирами оказалась гораздо больше, чем мы ожидали.

К тому же на обратном пути кинематы повезли по кратчайшему маршруту — через Польшу, и пара месяцев ушла на их ремонт. Успех успехом, но было очевидно, что рассчитывать на зарубежные поездки как средство выживания театра в России мы не можем.

Эд подытожил опыт Утрехта в фильме «Монолог на фоне «Шарманки», который снимали в мае 1992ого:

В Голландии меня не оставляло фантастическое ощущение, как будто выходишь из темного леса и не веришь своим глазам: перед тобой огромное поле, до горизонта покрытое земляникой! Ты кидаешься на эту землянику, начинаешь ее жрать, пока тебя не стошнит, а ты ешь, ешь… Ты знаешь, что это в твоей жизни первый и последний раз.

У нас собачник, в котором мы живем и лаемся. А там люди понимают ценность своей жизни, они добрее, человечнее что ли.

Я могу и здесь работать, пока это возможно. Но похоже, что здесь моя работа никому не нужна, никому, хоть ты встань на уши! Уехать, правда, тоже никто не предлагает.

У меня все сделано на соплях, без подшипников, всё на каких-то ниточках. Болты я делаю из гвоздей, всё такой примитив. Меня не будет, какие-то букашки-искусствоведы влезут в мои машины со своими лупами и будут говорить: вот какое же он, извините за выражение, говно сделал, а теперь нам приходится всё это реставрировать, чтоб это работало… Они меня проклинать будут. Если вообще всё это не уйдет в тартарары.

Иногда попадаются люди, которым любопытно, что я делаю. Похлопают меня по плечу и говорят, давай-давай! Но в основном это всё падает в какую-то пустоту, вата какая-то. Я не думаю на эту тему. Мне нравится то, что я делаю и иначе я делать не хочу.

Вот сейчас там полный зал кинематов. Если например, туда попала бы бомба, или какой-то мужик пришёл с большим топором и всё это разрушил, я б особенно не переживал. Потому что, как говорится, свой кайф я на на них уже словил, я ими жил, я этим кинематам благодарен, что я ими жил, что я их делал и что я не думал в тот момент о дерьме. Это моя жизнь. Это моя игра. И она заслоняет меня от внешнего мира.