6 Утрехт

Фестиваль «Ontpoppen & Verbeelden». Музей «Van Speelklok tot Pierement» («От музыкальных часов до шарманок») Октябрь 1991

Летом 1990 года давняя приятельница Эда и автор первой серьёзной статьи о его творчестве Мариэтта Турьян привела в «Шарманку» Йетту Баккер и Марину Костер из Городского театра Утрехта, которые занимались планированием ежегодного фестиваля «»Ontpoppen & Verbeelden» (буквально — «Некуклы и воображение»). Сохранилась фотография, сделанная Йеттой — Марина завороженно сидит на полу, глядя на Маленького Шарманщика.

Они загорелись привезти «Шарманку» на свой фестиваль, но стоимость транспорта была неподъемной для их ограниченного бюджета.

В это же время Тим и Мегги искали пути привезти «Шарманку» в Глазго. Тим сосватал эту идею скромному фестивалю «Духи леса», в котором его самого пригласили участвовать выставкой мебели и скульптур. Как я узнала много лет спустя, он даже отказался от своего гонорара, чтобы организаторы вложили эти деньги в приезд «Шарманки». Организатором фестиваля была Галина К., которая сама недавно перебралась в Британию и пробовала себя в роли менеджера. Она обратились за помощью к еврейской общине — и несколько семей согласились приютить нас вместе с актерами на время фестиваля. Совместных усилий и бюджета двух фестивалей должно было хватить для гастролей «Шарманки» в Глазго и Утрехте. В Глазго планировалось показывать спектакль «Колесо», в котором наряду с кинематами участвовали актёры, а Утрехт изначально был заинтересован только в показе кинематов (такая версия спектакля у нас существовала — её мы в основном и показывали иностранным туристам.)

Подготовка растянулась на год. Главной технической задачей была упаковка для кинематов — и на наше счастье, её согласился спроектировать за сотню долларов специалист из Эрмитажа. Еще за триста ящики из дюралюминия, обычно шедшего на корпуса самолетов, изготовили на авиазаводе на Волге по блату от Славы Полунина. Мы должны были рассчитаться за них с аванса при заключении договора, которое всё откладывалось.

И тут выяснилось, что на фестиваль в Глазго мы не поедем: Галине отказали в гранте. Эта история запросто могла прикончить «Шарманку», но Наташа-юрист, один из ангелов-хранителей «Шарманки» той поры, нашла спонсоров, которые оплатили счёт авиазавода, а Мэгги с Тимом, узнав о нашем бедственном положении, вдруг решили заказать Эду маленький кинемат, и Мегги, в очередной раз приехавшая позаниматься русским языком, вручила нам предоплату — с помощью которой мы расплатились с долгами.

Кинемат, кстати, получился замечательный — он много лет висел на стене в доме Тима. мы его назвали «Ночная богиня», а хозяева дома — «Огонь» .

В это же время в Утрехте Йетта и Марина срочно искали дополнительные деньги, чтобы оплатить транспортировку кинематов. Сколько-то с трудом нашли, но ни на гонорар за спектакли, ни на оплату билетов денег не осталось. За наши авиабилеты я уговорила заплатить райисполком, которому обещала взамен привезти факс-машину. В конечном итоге в Утрехт поехали мы с Эдом, Володя Зинкевич, Аркаша Нирман и Мариэтта Турьян в качестве переводчика.

За кинематами приехал огромный грузовик голландской компании Ван-дер-Вал — и шофер, увидев, что находится внутри ящиков, тут же связался с фирмой, требуя поменять ему обратный маршрут (у него в кабине находилось инопланетяне для России тех лет оборудование — радиофакс) . Въехав в Россию со стороны Польши и преодолев несколько сотен километров разбитых дорог, он понимал, что единственный способ довести кинематы до Голландии в целости и сохранности — добраться до европейских трасс кратчайшим путем — через границу в Выборге.

Мы попали в Утрехт прямиком из очередей за гнилой картошкой и мороженным хеком. Гонорара нам не полагалось, а суточные надо было экономить. По великому блату отец нашего тогдашнего звукооператора, Аркаши Нирмана, достал нам два ящика с консервами — один со шпротами, другой с лососем. Спрятанные от таможников между световым оборудованием, эти жестянки в сочетании с китятильниками и пакетиками с чаем должны были продержать нас на плаву две недели.

Наши чистенькие заграничные паспорта мы сдавали на получение выездных виз (помните, были такие?) в начале августа в какое-то союзное министерство, а получали в октябре уже по другому адресу — Советский Союз за это время скончался, а мы пережили ожидание танков на улицах города под «Лебединое озеро» по всем радиоволнам.

Описывать культурный шок , который мы испытали, попав в другую реальность, не буду — аналогичные воспоминания есть, наверно, у каждого. Но наша ситуация усугублялась тем, что в этом зазеркалье нашим рабочим местом был музей «Van Speelklok tot Pierement» (http://www.museumspeelklok.nl) — «От музыкальных часов до шарманок»: собор 13 века, набитый всевозможными чудесами механической музыки и автоматами, а в сотне метров от него со средневековой колокольни каждый час лилась музыка, которую было бы не вызвонить самым искусным звонарям — это работал автоматический карильон.

Так выглядела наша дорога на работу в Утрехте

Спаянный питерскими умельцами пульт не выдержал путешествия — отвалились какие-то пайки, а из магнитофона на первом прогоне пошел дым. Хорошо, что в городском театре Утрехта работала компания технарей «три Ганса и один Крис» — здоровенные голландские мужики, мастера на все руки. Они «крутили» весь фестиваль — но больше всего возились с нами: чинили поломки, не имея технической документации, притаскивали недостающие оборудование, монтировали гигантское количество проводов и подвешивали сотни наших мини-прожекторов. И при этом — пели! Не попсу, а какие-то старинные напевы, напоминающие грузинское многоголосие. Как потом выяснилось, у них было еще одно хобби — они строили яхты и ходили на них в дальние страны.

Эд завидовал инструментам и материалам — шуруповертам, всяческим электрическим резакам, микропаяльнику. Приехавшие на премьеру Тим и Мегги подарили ему электролобзик «Блэк энд Деккер» — он не мог поверить своему счастью.

Нам помогали, нас поддерживали и подкармливали, с ужасом глядя, как мы пытаемся выжить на консервах, хлебе и жаренной картошке (зато какая вкусная была эта щедро политая майонезом картошка-фри по доллару порция!) — и дотянули до открытия. Надо сказать, что к тому времени уже было ясно, что питерской публике кинематы не нужны — да и трудно было бы ждать особого эстетического пыла от людей, стоявших часами в очередях за продуктами.

В Утрехте зал был набит битком, мы играли дополнительные спектакли, едва успевая передохнуть (автоматики тогда не было никакой, мы втроем едва управлялись, нажимая сотню кнопок и вращая 200 рукояток мини-диммеров) — и однажды у Эда просто подкосились ноги и он мягко опустился в обморок на пол прямо за пультом управления.

Кинематы вписались в музейное пространство так, что часть посетителей думала, что это просто пополнение постоянной коллекции. После спектакля, отхлопав ладоши , они подходили ко мне с почтительным вопросом: «В каком веке умер Мастер?». Тогдашнюю шутку — «Я не знаю, в каком веке он родился, но жив до сих пор» — мне пришлось повторить не раз с той поры: европейцы узнают в деревянных фигурках на кинематах персонажи с крыш своих старых соборов и картин Босха и Брейгеля.

Зрители перемещались к Эду за автографами, повторяя — «Бьютифул! Бьютифул!», а он, не только не понимавший ни слова по-английски, но и сильно заикавшийся в ту пору, только прижимал руки к груди и кланялся.

На следующее утро после шумного премьерного показа Эд, едва открыв глаза, спросил: «А что такое «бУтифул?» Я не сразу осознала, что он больше НЕ ЗАИКАЕТСЯ!

Директор музея, доктор Хаспельс, сам провел нас по музею, показал наиболее интересные экспонаты механической музыки, дал покрутить ручку огромного оркестриона, а потом пригласил на экскурсию в свой дом на берегу канала, построенный чуть ли не во времена Рембрандта. Нам показали всё — от подвала, где располагалась столовая и кладовка с вином, до чердака, на котором была оборудована игровая для детей. «А крыша не течет?» — опасливо поинтересовались мы. «А почему она должна течь?» — пожал плечами хозяин. «А в подвал из канала не протекает?» — еще одно пожатие плечей…

В конце фестиваля, осознав, в каком финансовом положении мы находимся, Йетта Баккер притащила нам огромный факс из своего офиса и кучу денег в конверте: она уговорила дирекцию театра, что (а) ей срочно нужен новый, более современный факс, и (б) — что вся выручка за дополнительные спектакли должна быть отдана «Шарманке».

Часть этих денег мы решили потратить на инструменты для Эда — Хансы привезли нас в хозмаг, в котором легко и счастливо можно было заблудиться…

В день нашего последнего спектакля Аркадий на голубом глазу задал вопрос хозяевам: раз уж у нас тут такой успех, почему бы нам тут не задержаться и не продолжить играть спектакли в музее? — и получил отрезвляющий ответ: фестиваль приурочен у школьным каникулам, завтра они кончаются, и музей будет практически пуст до Рождества.

Возвращение в родную серенькую реальность было невесёлым — пропасть между мирами оказалась гораздо больше, чем мы ожидали.

К тому же на обратном пути кинематы повезли по кратчайшему маршруту — через Польшу, и пара месяцев ушла на их ремонт. Успех успехом, но было очевидно, что рассчитывать на зарубежные поездки как средство выживания театра в России мы не можем.

Эд подытожил опыт Утрехта в фильме «Монолог на фоне «Шарманки», который снимали в мае 1992ого:

В Голландии меня не оставляло фантастическое ощущение, как будто выходишь из темного леса и не веришь своим глазам: перед тобой огромное поле, до горизонта покрытое земляникой! Ты кидаешься на эту землянику, начинаешь ее жрать, пока тебя не стошнит, а ты ешь, ешь… Ты знаешь, что это в твоей жизни первый и последний раз.

У нас собачник, в котором мы живем и лаемся. А там люди понимают ценность своей жизни, они добрее, человечнее что ли.

Я могу и здесь работать, пока это возможно. Но похоже, что здесь моя работа никому не нужна, никому, хоть ты встань на уши! Уехать, правда, тоже никто не предлагает.

У меня все сделано на соплях, без подшипников, всё на каких-то ниточках. Болты я делаю из гвоздей, всё такой примитив. Меня не будет, какие-то букашки-искусствоведы влезут в мои машины со своими лупами и будут говорить: вот какое же он, извините за выражение, говно сделал, а теперь нам приходится всё это реставрировать, чтоб это работало… Они меня проклинать будут. Если вообще всё это не уйдет в тартарары.

Иногда попадаются люди, которым любопытно, что я делаю. Похлопают меня по плечу и говорят, давай-давай! Но в основном это всё падает в какую-то пустоту, вата какая-то. Я не думаю на эту тему. Мне нравится то, что я делаю и иначе я делать не хочу.

Вот сейчас там полный зал кинематов. Если например, туда попала бы бомба, или какой-то мужик пришёл с большим топором и всё это разрушил, я б особенно не переживал. Потому что, как говорится, свой кайф я на на них уже словил, я ими жил, я этим кинематам благодарен, что я ими жил, что я их делал и что я не думал в тот момент о дерьме. Это моя жизнь. Это моя игра. И она заслоняет меня от внешнего мира.