Без Тима и Мэгги история Шарманки кончилась бы в 1993 году, когда мы остались без крыши над головой в Санкт-Петербурге.
Или еще раньше, в 1991, когда провалилась первая попытка вывезти «Шарманку» на гастроли за границу, а мы были по уши в долгах, потому что вложились в упаковку для кинематов.
Или в 1995, когда мы без копейки в кармане пытались начать заново в Глазго.
Или в 1998, когда поменялась власть в горсовете, и мы попали в число друзей врага народа. В гранте нам тут же отказали, кинематы из Галереи Современого искусства вернули. Спас проект Часов Милленниум, который был поддержан авторитетом Тима
А в 2000м, когда мы наконец, смогли сами держаться на ногах, Тим умер.
Незадолго до этого мы попытались начать отдавать Тиму свой долг. «Зачем? — сказал он, — я на это не рассчитывал, да к тому же 30 процентов уйдет на налог государству. Вы лучше помогите кому-нибудь следующему — как в своё время кто-то помог мне.
————
Я не помню первого появления Мегги в Шарманке — она была в одной из тех интуристовских групп, которые завозили к нам предприимчивые ребята из числа бывших комсомольских лидеров в эпоху перестройки. Не знаю, сколько они брали с группы за наш спектакль, но на те несколько долларов, которые нам кидали в маленькую шарманку с надписью на двух языках «Для пожертвований. For donations” можно было прокормить нашу небольшую компанию в течение месяца.
В следующий свой приезд в Россию Мэгги привезла с собой Тима. И вот этот момент я отчетливо помню: Эд и Тим стоят около «Вавилона» и оживленно беседуют. Эд говорит по-русски, Тим по-английски, но в переводчике они явно не нуждаются — прекрасно понимают друг друга и так.
Так они и продолжали общаться в течение десяти лет — Эду так и не удалось выучить больше дюжины английских слов. Переводчики — Мегги и я — не всегда были под рукой, и тогда в ход шёл их особый язык : жесты, мимика и еще то обстоятельство, что в прошлой жизни они, вероятно, были медведями в одном и том же лесу.
____________
Тим выучил несколько слов по-русски, и чуть ли не первым из них была «мастерская» (с мягким английским «с» и старательным «р») Мастерская была центром вселенной — и для него, и для Эда. Они сошлись на отношении к работе в мастерской, как к такому же необходимому условию существования, как дыхание или еда. В эпоху безраздельного господства концептуального искусства, с презрением отвернувшегося от ремесла, им нравилось ходить с грязными руками, в драной рабочей одежде, работа физически в запойном ритме.
Они также сошлись на отношении к дереву, которое не просто материал, а собеседник скульптора, и надо уметь увидеть, что там у него внутри. Для них обоих правильное, ровное дерево было куда менее интересным, чем «неправильное». Эд внимательно присматривался к тому, как работает мастерская Тима, и первым делом перенял у него любовь к наростам на вязе (один из них он тут же превратил в курчавую бороду на скульптурном портрете Тима).
Но истории за плечами были разные… В первый же год в Шотландии Эд спросил Тима: « Я не понимаю, как вы тут работаете? Вот в России художники делали искусство из дерьма, которое нас окружало, оно давало нам материал, — а тут, в этой спокойной жизни, где вы берете материал для творчества?» Тим долго веселился, планируя воображаемую доставку дерьма из России в мастерскую Эда трейлерами голландской компании Ван-дер-Вал, которая перевозила кинематы Шарманки по Европе, и какие на пути этой доставки могут возникнуть трудности из-за пахучего груза, а потом спросил: «А ты не пробовал делать искусство из любви?»
________________
Они оба были строителями вселенных. Теперь это называется «энвайромент»
Эд построил вселенную Шарманки, как Брейгель и Босх рисовали свои — страшноватые, странные и узнаваемые. А Тим построил вселенную — Дом, похожий на теплое материнское чрево, или на пещеру — но не в скале, а в дереве, — убежище, где жизнь текла по иным законам, чем в окружающем мире. Он построил его из любви — к семье, к дереву, к жизни…
И еще был Лес. Небольшой по российским масштабам, но обустроенный с той же любовью, что и Дом. Он привез нас туда в первый же наш день в Бленсли — на то самое место, где он теперь похоронен. Мы оглянулись, вдохнули запахи — и поняли, что лучше нигде не будет.
———
А потом Джулиан Сполдинг предложил Эду построить Часы тысячелетия для музея Келвингров, и Эд сказал, что без Тима построить их не сможет. Через несколько зигзагов судьбы Часы оказались построены в Национальном музее Шотландии за половину необходимого времени и треть нормального бюджета.
За две недели до запуска, на строительных лесах бледный от усталости Тим улыбнулся Эду, который накануне перенес микроинсульт и тоже имел бледный вид: «Я знаю, что это это трудно, но ты должен научиться работать, как научился я — вот этим одним пальчиком» — и показал даже не указательный палец, а мизинец. И засмеялся — тем заразительным смехом, который будет долго стоять у нас в ушах после его смерти четыре месяца спустя.
Сергей Юрский о доме Тима
Речь Тима на открытии «Часов Тысячелетия».
Стихи Тима в переводе Александра Ласкина.
Джулиан Сполдинг о Тиме Стэде.
Кинематический театр "Шарманка" 