Маргарита Климова /материалы / 1994 интервью

На этой странице: Интервью Маргариты Климовой (1994)

На других страницах:

• ПРИГОВОР. (1983)
• Револьт Пименов. ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ ИЗ ЖИЗНИ МАРГАРИТЫ КЛИМОВОЙ.
• Маргарита Климова. Письма из ссылки (1984)
• Константин Кузьминский. РЕВОЛЬТ И РИТУЛЯ “белые пятна” с кровянкой пиелонефрита… (2006)
• Яков Гордин. Публикация в «Звезде» (2003). Транскрипт видеоинтервью(2010)
• Эдуард Берсудский о Маргарите Климовой (2010)

---

Интервью, взятое у Климовой М.М. Чуйкиной С. 21.02.1994.

Источник https://arch2.iofe.center/case/6276 (несколько сокращено)

Респондент: 56 лет, пенсионерка,
ранее — переводчица со славянских языков; 1982–86 в ссылке
за участие в дисс. движении.

БИОГРАФИЯ

Я родилась в 1938 году в Ярославле, семья нормальная, обычная, то есть отец — рабочий, мать не работала, воспитывала детей, меня и сестру. В 1956 году я приехала в Ленинград, поступила в университет, закончила факультет славянской филологии, и с тех пор я живу здесь. Сразу после университета я работала немного учителем и переводчицей. Преподавала я русский язык. Но это было очень недолго, не получилось, или наоборот, слишком хорошо получалось, за что я была изгнана.

— Вам пришлось уйти из школы?

М.К. — Да, нет. Я и сама хотела, мне было обидно, я знала иностранные языки и мне не хотелось преподавать русский. Так что с 1962 года я стала работать переводчицей — польский, болгарский, чешский, словенский, сербский. Все славянские языки, какие есть, я с ними работала в институте гидротехники имени Веденеева, который здесь недалеко находится. И девятнадцать лет я просидела в этом институте, делая технические переводы. Иногда я работала с группами поляков, чехов, болгар, но это было временно, разовые летние приглашения в «Интурист». Основная моя работа — технические переводы. И в 1981 году я решилась, наконец, покинуть этот институт гидротехники и перешла на завод Ильича, вернее, это был институт образцов и шлифования. Там я заняла высокую должность заведующей архивом, тоже техническим, и там я проработала год, откуда меня арестовали.

— Вы повысились в должности, в статусе?

М.К. — Да нет, это я сказала, потому что должность моя всегда была одна и та же, хотя это по-разному называлось. Но я никогда не переходила никаких граней — на руководящую или ещё какую-то. Так себе тихонечко сидела, или переводила, или стерегла этот архив.

— И там, и там Вам нравилось работать?

М.К. — Да, хотя я не успела вкусить всей прелести архивной работы. Там я была одна. Вся работа заключалась действительно в том, чтобы хранить этот архив. Практически восемь часов я могла заниматься чем я хочу, и я сидела и переводила для того же института гидротехники. Переводила я с удовольствием. Ещё я должна была отвечать на письма архивные — людям, которые уходят на пенсию, я давала справку о том, сколько они работали.

Дальше уже кем я только не работала. Меня отправили через всю Россию и через все пересыльные тюрьмы до Забайкалья, там нашли уединённый уголок — Казаковский прииск, это экспедиция, которая золото рыла в горах. Три года я там, как по приговору суда положено, отсидела, работала рабочей склада. Потом я работала машинисткой отдела кадров. В 1986 году я освободилась. Комнату в Ленинграде у меня отняли и не вернули. Отправили меня к родственникам в Лугу. И с тех пор я в бессрочной ссылке нахожусь.

— В Луге жили Ваши родители?

М.К. — Да, там жили родители, но сейчас они уже умерли, там сестра осталась. И тем не менее, я говорю — я до сих пор в ссылке нахожусь, это действительно так. Потом в Луге возобновились мои трудовые подвиги — я работала в гараже диспетчером. Потом сторожем. Потом я работала в сельхозтехнике на складе кладовщицей — а только я начала там работать, как начались разные пропажи, которых раньше никогда не было — например, пропала гусеница от трактора, которую не поднять и можно было увезти только на грузовике. А я была материально ответственной… И потом я уволилась уже навсегда. И переводами после 1982 года я уже больше не занималась.

Там в Луге я дружила в Хахалями, Серёжей и Валей. Между нами там было шесть километров и я часто к ним ходила. И у нас в Луге получилось выйти на пенсию досрочно. Два года назад выяснилось, что у меня рак костного мозга, мне говорили, что я умру в декабре 1992 года, но я не умерла, наверное, просто от злости. Завтра я ложусь здесь в больницу, на Песочной. Но видимо я уже не поправлюсь…

САМИЗДАТ

— Расскажите, пожалуйста, каким образом Вы вовлеклись в движение?

М.К. — «Дошла до жизни такой». В КГБ меня тоже об этом пытали. Ну, во-первых, была оттепель, когда был Хрущёв, и эта оттепель как раз мне понравилась. Это был мой университет, ну и ещё немного после университета. Мне очень понравилось читать то, чего у нас раньше не было. Оказывается, у нас такая литература богатая, мысли в ней высказывались и о революции, и обо всей последующей жизни. А до университета, скажем, в школе, я свято верила, что тут всё хорошо, лучше чем везде, что любому негру тут будет лучше. А потом стали постепенно закручивать гайки, при Брежневе. Опять и это читать нельзя, и то. И «Новый мир» выходит всё реже и реже, и всё не с тем, что хотел бы печатать. А оказывается, что всё издаётся на Западе о нас — и наших писателей, и западных.

А втянулась я так. У меня была приятельница, она в «Букинисте» работала и у неё было очень много знакомых, которые всякими правдами и неправдами доставали эту литературу. Началось с того, что мы Цветаеву читали, а Цветаевой тогда вообще ещё не было. Она была издана в Америке и оттуда перевезена сюда. И тут мы её с удовольствием перечитывали. Сначала это было случайно, я читала невинные литературные произведения, а потом уже, когда втянулась, то конечно, появился круг, появились знакомые — только эти знакомые, и только с этими знакомыми мне было интересно.

— Вы только читали?

М.К. — Это было связано. Каждый читающий норовил и достать ещё.Конечно, это было безумно трудно доставать эти книги, это был или тамиздат, или самиздат. Каждый читающий пытался прочитать и ещё напечатать на машинке, или переписывали. Сейчас слушаешь тех, кто сожалеет о том, что было, и думаешь о том, как быстро люди всё забыли — собрания, эти безумные соцобязательства на работах, которые Вам не снились, слава Богу!

— Со всеми этими людьми Вы познакомились через подругу?

М.К. — Сначала да. А потом уже — свояк свояка видит издалека. Да, она меня кое с кем познакомила и уехала в Израиль. Я осталась одна, не совсем одна, кое-кто остался, но тот-другой и уехали в Израиль.

— В какое время Вы вошли в этот круг, стали читать и обмениваться литературой? Ещё в шестидесятые годы?

М.К. — Следствие это дело вело с 1972 года, но я-то знала, что всё гораздо раньше началось. Вам-то я могу сказать, что действительно, это началось с 1965–66 года. Но с 1966 по 70-й это были литературные невинности, а потом уже пошла политика.

— После того, как Вы познакомились с Пименовым?

М.К. — Да, в 1972 мы с ним познакомились, тогда он уже был в ссылке в Сыктывкаре. А в 1974 году у него кончилась ссылка и он стал регулярно сюда приезжать. Дальше уже начались его знакомые. Он меня с кем-нибудь тут знакомил, потом уезжал. Я с ними поддерживала отношения. Они мне давали что-нибудь почитать. Я старалась дать это своим знакомым почитать. А мои знакомые очень интенсивно всё это перепечатывали на машинке, или переснимали на плёнку.

— Он привозил что-то из Сыктывкара?

М.К. — Нет, здесь. Я говорю — он приезжал ко мне, в первый же вечер он приносил мне гору книг, в основном, тамиздатовских, и начиналось интенсивное их прочитывание. Книги давали всегда на очень короткий срок, всё было очень ограничено. Многие, очень многие хотели почитать. Всегда мне было жаль, что я могу дать больше, чем на один день, например, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Была такая очередь, что конечно, приходилось ограничивать.

— Ваш дом был как библиотека?

М.К. — Можно и так сказать. Но если библиотека, то очень читаемая. Дома у меня очень немного было, всё по рукам ходило. Только мне книгу возвращали, как кто-то приходил и забирал её. Она только час-два у меня лежала. У меня своего мало было. Мне давали дней на десять и за это время человек двадцать старались книгу прочитать. А потом я возвращала. Так что не знаю, как это назвать — библиотекой, или как-то ещё…

— То, что Вам приносили, Вы пытались как-то размножить, или только давали читать знакомым?

М.К. — Нет, у меня были знакомые. И они пытались размножить. Я давала на ночь-две, они за это время пытались переснять. А потом постепенно перепечатывали это на машинке.

— А Вы были координатором?

М.К. — Да. В этом меня и обвинили. Я сама не считала так, а потом на следствии выяснилось, что я «во главе, руководила», «конспирация». А на самом деле об этом никогда не говорилось и не думалось. Мы читали, друг у друга вырывали, радовались, ненавидели… Обсуждали и осуждали. Ну, да. Револьт написал книгу, которая я к сожалению не помню, как точно называется. «Происхождение современной власти», что ли? Написал он её под псевдонимом Спекторский. Я ему не верила, что это имеет какое-то значение. А на самом деле действительно, мне это на следствии очень помогло. Им надо было доказать, кто под этим псевдонимом.

— Они не догадались?

М.К. — Нет, конечно.

Надо сказать, в то время мы ужасно боялись КГБ. Если кто-то Вам скажет, что не боялся — не верьте. Все боялись.

— Но если так боялись, почему же тогда…

М.К. — Надо же было себя человеком чувствовать! Да боялись и к тому же всё время, например, на работе пытались — не то, чтобы запугать, но чтобы все перестали — человеком себя чувствовать. Например, у нас был технический институт. Обязательно надо было идти на демонстрацию. Если я не пойду, то вся моя группа не получит премию — десятку. Мы все были поставлены в такие условия. А субботник!

— Вы ходили?

М.К. — На демонстрацию я не ходила. И сказала своей группе, что, ребята, вы как хотите — с десятками, а я не буду ходить на демонстрацию. А на субботник я ходила. Потому что на нашу группу давали участок, и я не приду — так они должны делать за меня эту работу. Потом эти всякие собрания! Моя начальница однажды выразилась так: «А вот Маргарита Михайловна, она всегда молчит, но против нас». И всегда: план! Я говорю: «А когда мы будем жить для себя?» — «Когда-нибудь будем». Ну ладно, это всё ерунда. А все боялись КГБ. И все сидевшие до нас писали обо всех этих чудесах там. Об их уме, смекалке и изворотливости. И я всё ждала, когда они меня начнут ловить.

— Но всё-таки, у Вас была интересная работа. Всё это могло очень плохо отразиться на Вашей судьбе. И быть в лагере так тяжело, особенно для женщины. Думали ли Вы об этом, и почему Вы не боялись?

М.К. — Заниматься всем этим? Ну, во-первых, не знаю, русская это черта, или общечеловеческая, но я думала: «Ну, со всеми бывает, а со мной-то этого не будет. С какой стати? Что я делаю — я книжки читаю. Ну, не совсем те. Но я же не с ружьём». Я просто книжки читала. Мне это в голову не приходило. И потом Орлов, Сахаров — это большие люди. А я сижу в своём архиве как мышка.

— А Пименов, он ведь к тому времени был уже два раза арестован, он думал о том, что Вас могут арестовать?

М.К. — Мы об этом не думали. И он тоже не думал. Он думал, что скорее его посадят, чем меня. Причём, меня даже заранее предупреждали, за месяц или за два окольными путями, что мною интересуется КГБ. Я думаю: «Что интересного им от меня надо?» А Вы слышали, наверное, о Наталье Викторовне Гессе, это был на Пушкинской тоже такой салон. Она подруга Сахаровой и Боннэр. Несколько раз она даже прорывалась к ним в Горький. Она считалась умнейшей женщиной Петербурга — что она скажет, то и должно быть. И вот я бегу к Наталье Викторовне: «Мною интересуется КГБ, как Вы думаете, чего они хотят?» — «Не знаю». — «А Пименов, может быть это из-за него?» — «А что он такого сейчас делает, чтобы за ним следить?» Ну раз Наталья Викторовна сказала! И я так успокоилась, что раз не Пименов, то значит, никого.

А в это время, за месяц до ареста, Пименов привёз ко мне весь архив.

— Из Сыктывкара?

М.К. — Да.

— Зачем?

М.К. — А вот он считал, что у меня сохраннее будет. И я тут подумала, что надо хоть бы архив убрать. Все вокруг думали, что за ними следят, а я была уверена, что за мной нет. 

АРЕСТ

У нас была большая коммунальная квартира и я однажды услышала, что у нас прослушивается телефон. Я подошла к телефону и поняла, что он прослушивается. Это было в Новый год 1982 года. Это очень легко было понять: звонит мне из дома, а звук как будто из автомата. И такое наслаждение получила, потому что у нас большая коммунальная квартира и наслушаться можно было!

И потом через три дня у нас снова стал нормальным телефон. Больше не прослушивали. Но на всякий случай я позвала одного своего знакомого и сказала, что нужно увезти чемодан с архивом. Он молча взял этот чемодан, вынес через задний ход и таким образом КГБ потеряло этот архив. И вот, они приезжают ко мне с обыском, а у меня на столе лежат три или четыре книги, которые ко мне вчера привезли стукачи. И потом оказалось, около меня семь лет работал один, потом год — второй, и один год — третий.

Ко мне приехали с обыском на грузовой машине, и взять им было нечего.

— Скажите, Револьт Иванович приезжал сюда, организовывал какие-то важные дела, а Вы ему помогали? Или Ваша деятельность, это было Ваше личное дело?

М.К. — Да, да, это было моё личное дело (смеётся).

— То есть, то, что он приезжал, это одна история, а то, что Вы организовывали, это другое?

М.К. — Да, да. То, что я делала, это отдельная история. Он даже и не знал моих читателей. Он приносил в дом литературу, но не для этой цели. Он приносил её для себя, чтобы проработать, прочитать, ознакомиться, что происходит в мире. А моё дело было что-то утащить дня на два-три. Он вообще этого не любил. Не то, что не любил, но ему самому давали всё на короткое время.

Во время обыска наше доблестное КГБ не заметило коробку, которая стояла у меня наверху, там были личные письма Зины, которую я не успела отдать на перепечатку. Потом они не посмотрели в ящик стенки, в котором было всё, что у меня осталось. Поэтому они вообще ничего интересного не нашли в этой комнате. Но тут же меня арестовали и комнату опечатали.

Следствие длилось семь месяцев, хотя должно было длиться только два. Но по указу Верховного Совета оно всё продлялось и продлялось. Никак им было эту деятельность не распутать. Для начала они предъявили мне эту книгу Револьта под псевдонимом и сказали, чтобы я её опознала. Это было легко: «Не читала, глаза мои её не видели». Но у меня нашли мои записи.

— Дневник?

— Нет, не дневник. Записи, где я отмечала, кто у меня чего взял. И вот было написано, что «у Юрия Владимировича Спекторский». Они меня спрашивают: «Что такое “Спекторский”?» Я говорю: «Пастернак». Но я не знаю, догадается ли Юра, что это Пастернак. А Юра догадался. 

«Спекторский» Пастернака выходил один раз в тридцатые годы отдельным изданием. И я думала, что даже если Юра найдёт этого «Спекторского», чтобы им предъявить, то я его не опознаю. Ведь на опознание обычно дают несколько книг, и я должна опознать. Время шло, я волновалась, они проводили какие-то свои действия.

И вот проходит несколько дней, мой следователь, душка, говорит мне: «Маргарита Михайловна, не хотите ли посмотреть на Спекторского?» — «Хочу!» И он мне даёт этот экземпляр, без опознания! Я увидела этот экземпляр и говорю: «Конечно, он и есть! Его-то я и давала Юре! Такая антикварная книга, конечно я не могла не записать её в список». И так со «Спекторским» вопрос сняли.

Когда я вышла, Юра мне рассказал, какую они провели работу. Попробуй, найди в Ленинграде «Спекторского»! Они обзвонили все букинисты, нашли, книга стоила безумные деньги — рублей пятьдесят. Им нужно было срочно достать эти деньги до опознания, они обегали пол-Ленинграда и нашли.

— Был большой дружеский круг, который мог помочь в случае необходимости?

М.К. — Оказалось, что да. Но я-то сидела и не знала, как они там себя ведут. Я следствию сказала, что никаких показаний давать не буду. Потому что я ничего не помню за десять лет, кому я чего давала. Я сказала, что буду подтверждать показания, если люди помнят, что я им давала, и говорят об этом, если я тоже вспомню, я буду подтверждать.

— Расскажите, пожалуйста, про Ваш круг, про людей с которыми Вы общались. Какого они были возраста?

М.К. — В основном или мои ровесники, или уже младше. В чём меня и попрекали, что я молодёжь совращаю.

В моём кругу люди были в основном с высшим образованием, а работы были самые разные. Но переводчиков больше не было.

— Больше было гуманитариев или технарей?

М.К. — Нет, больше с техническим образованием. Гуманитарии тоже были. Рабочих не было. Правда, один работал на заводе, но не рабочим. Он техникум кончал. Были молодые девчонки. Тоже в основном из научно-исследовательских институтов. Такие были люди.

— Они были друзьями, или скорее товарищами по делу?

М.К. — Скорее уже дружеский… Все приводили своих друзей, или наоборот своих друзей сами обслуживали. То есть, круг расширялся за счёт их знакомых. Я одному человеку книгу дам, а у него ещё десять человек прочитают, которых я не знаю.

— Скажите, Вы могли в случае необходимости рассчитывать на этот дружеский круг — если что-то надо, или если Вы болеете? Или надо было всегда рассчитывать на себя?

М.К. — Да, да, я могла на них рассчитывать. И когда я болела тяжело… (неразборчиво, ремарка)

КГБ очень хотело посадить Револьта. Но не получалось. Спекторского я не знала…

— Они были в курсе, что Ваша квартира — это и его квартира?

М.К. — Да, конечно. Сначала они считали: «Вот, мы взяли его женщину, которая его и посадит». А потом уже стали говорить: «Мы нашли другую любовницу, которая с удовольствием его посадит».

— Нашли?

М.К. — Видимо, нет, раз он всё-таки не сел. А они очень хотели, если не по Спекторскому, то по моему делу его посадить. Но им было никак. А потом какими-то путями они привязали к нему журнал «Эхо», который тогда издавался в Париже Марамзиным. А это «Эхо» как раз к Револьту никакого отношения не имеет. Но он мне последний номер журнала привёз и оставил. И это «Эхо» не изъяли ни у кого, и у меня его тоже во время обыска не нашли.

То «Эхо», которое они непосредственно хотели ему пришить, лежало у Евдокии Петровны Захарычевой, матери Кости Кузьминского. Её мне ни в коем случае не хотелось привлекать, чтобы к ней пришли и что-то изъяли. И я решила, что им всё равно, какое «Эхо», и у меня дома есть номер, который они не увидели и не изъяли.

И я решила убить сразу двух зайцев — с одной стороны, показать им «Эхо», чтобы они увидели, что Револьт к этому отношения не имеет, с другой стороны — ткнуть их носом. И поэтому, когда присутствовала прокурор Катукова и оба следователя, я сказала: «Да что Вы с этим “Эхо”, оно лежит у меня дома». — «Как дома?» — «Так, вы у меня не изъяли». — «Почему?» — «Потому что там не посмотрели». Это было не передать, как Катукова отреагировала! На другой день они назначили операцию «выемка».

А на суде было смешно: Катукова спрашивает моего адвоката: «Что мы выберем для Климовой — побольше тюрьмы или побольше ссылки?» Вообще-то это суд должен решать, а не они. Адвокат ко мне подходит и спрашивает, что мне лучше — тюрьма или ссылка?

Я уже в тюрьме насиделась, так что поехала в ссылку. Туда я могла поехать сама, но они меня гоняли полтора месяца по всем тюрьмам России. В Свердловской тюрьме я сидела одна в камере с надписью «инфекция». И на прогулки меня не пускали. Потом я была в Новосибирске, в Иркутске, в Чите.

___________________

О ПИМЕНОВЕ

— Он был для вас ориентиром, большим авторитетом?

М.К. — Да, конечно, его все уважали, прислушивались. В общем-то, мы все встречались. Не то, чтобы он совсем не знал моих знакомых и приятелей. Он всех знал, они очень любили с ним встречаться. Когда он приезжал, он назначал какой-то день и говорил: «Пригласи того, того — я с ними хочу поговорить». И разговоры велись в основном о прочитанном, особенно — о политическом состоянии, экономике, Брежневе. Иногда он рассказывал что-то из истории, которую он очень хорошо знал и изучал. И мы об этом не читали, но от него узнавали. Потому что эта история не по советским источникам ему была известна, а по архивным изысканиям на Западе, скажем.

Лидером он не был. Но был большим авторитетом. Хотя не знаю, дошло ли это до Вас, он считался человеком с характером… тяжёлым.

— Я не знала.

М.К. — Да, многие считали, что он слишком давит авторитетом своим, что он действительно — что-то вроде авторитарного лидера, претендует. Он всегда яростно отстаивал свои мнения. Уже потом, когда он работал на съезде депутатом, он стал гораздо мягче.

Правда, в моём кругу он тоже даже самые нелепые мысли выслушивал. Правда, ругал потом меня, но не обижал. Но общее мнение такое, что он очень нетерпимый был. Но его уважали, прислушивались. Это было естественно, потому что он был настолько широко образован, и мудр, и умён — это уж просто нет слов. Конечно, его уважали, ждали, когда он приедет, чтобы спросить о том, о сём, что он думает по тому и по этому поводу.

Вообще, я считаю, что это был человек не меньшего значения, уровня, чем Сахаров. Просто он не жил в Москве, поэтому не стал так известен. Я не потому так говорю, что была так с ним связана, но просто зная его как личность. Те, кто знают его как математика, говорят, что он выдающийся учёный. Он был необычайно трудолюбивым человеком.

— После того, как Вы вернулись из ссылки, вы с ним тоже общались?

М.К. — Уже не так тесно, как до того. Потому что я нигде не жила, а он тоже приехал сюда из Сыктывкара, мы встречались у знакомых, только время от времени. К сожалению, он так рано умер.

О РАСПРОСТРАНЕНИИ

— Что для Вас было важнее, внутренне — работа или занятие книгами?

М.К. — Конечно, книги. Это же целая индустрия, всё это достать. Когда меня посадили, я целую неделю спала, потому что за десять лет я не могла выспаться. Сначала восемь часов работаешь, потом надо было сбегать туда взять, туда отнести, оттуда взять и дальше передать. За вечер мне надо было 2–4 адреса объехать. Хорошо ещё, что я в центре жила. Иногда я возвращалась в 2 часа ночи домой, потом в понедельник вставала на службу, там на работе составляли списки, кто мне чего 

Интервью взяла Софья Чайкина, 21.02.1994

---