Маргарита Климова/Материалы/Я.Гордин

Яков Гордин, 2010.

На этой странице — Яков Гордин о Климовой (Послесловие к приговору и видеоинтервью 2010)

На других страницах —

Яков Гордин. Послесловие к приговору.

Опубликовано в журнале «Звезда» 2003 №5

Свои восемь месяцев Маргарита Климова отсидела во время следствия во внутренней тюрьме КГБ Ленинграда и после вступления приговора в силу была отправлена прямо в ссылку.

Приговор, конечно, по тем временам можно было считать гуманным — за подобную «про­светительскую деятельность» другие получали годы и годы лагерей. Очевидно, зная состояние здоровья подсудимой, суд понимал, что, отправив Климову в лагерь, он подпишет ей смертный приговор. А это было слишком скандально, ибо информацию такого рода скрывать не удава­лось.

Но смертный приговор все же был подписан. Было отложено приведение его в исполнение. Маргарита Климова отбывала ссылку в Забайкалье на территории старого уранового рудника и вернулась с онкологическим заболеванием.

После ссылки, лишенная ленинградской прописки и жилплощади, она жила у родителей в Луге, работая кладовщицей на заводе — место, которое удалось выхлопотать ее друзьям.

По закону о* реабилитированных — а после 1991 года ее, разумеется, реабилитировали — она должна была получить жилплощадь, равную конфискованной у нее после приговора, а как инвалид имела право на отдельную квартиру. Все законы и подзаконные акты были на ее сторо­не, но мелкие и средние советские чиновники, оставшиеся на своих местах в районной админи­страции, вовсе не склонны были эти законы выполнять ради «диссидентки». У Климовой не было сил для этих унизительных и изнурительных хлопот. За нее боролся «Мемориал». Но оты­сканные свободные комнаты таинственным образом оказывались уже кому-то предназначенны­ми, а то, что предлагалось чиновниками, было непригодно для нормальной жизни. Приличное жилье было товаром…

Это откровенное издевательство продолжалось несколько лет. Маргарита Климова медлен­но и мужественно умирала, скитаясь по квартирам старых друзей — в Луге ей было уже трудно жить.

С Ритой мы дружили с университетских времен и могу засвидетельствовать — она была человеком редкой доброты, расположенности к людям и спокойного иронического стоицизма. Ей в подметки не годились те человекоподобные манекены, что убили ее…

Мало-мальски приличную комнату — не квартиру! — она получила перед самой смертью. Но переехать в нее не успела…

Когда автор этого послесловия пытался объяснить недавно тогда избранному главе район­ной администрации, что своим постом, которого при советской власти ему было бы не видать, он обязан и Маргарите Климовой, что стыдно мытарить тяжело больного человека, посаженно­го и лишенного крова за распространение книг Солженицына, которого теперь почитает вся Россия, то никаких практических последствий это не имело…

Не стану называть имени этого государственного деятеля — Господь ему судья. Возможно, он просто не смог справиться со своими подчиненными. Да и не очень старался.

Равнодушие демократической власти всех уровней к своим сторонникам, защитникам, тем, кто многие годы готовил ее торжество, одна из роковых ошибок новой власти.

Я. Гордин

2010 Яков Гордин о Рите. Транскрипт видеоинтервью

Татьяна Жаковская (ТЖ): Когда Рита к вам приходила, Эд у вас в приёмной сидел…

Эдуард Берсудский (ЭБ): Однажды мы к вам пришли, да, я сидел в приёмной. Это по поводу комнаты.

Яков Гордин (ЯГ): Это была целая эпопея.

Елена Янкелевич (ЕЯ): Давайте немного вернёмся назад. Расскажите просто о ней. Что это был за человек? Почему получилось так, что… Ведь читали многие. Она же не была активным инициатором деятельности. Как получилось, что просто чтение книг привело её к смерти?

ЯГ: Это было не просто чтение — это распространение. И прежде всего — Револьт Пименов. Книги Рита получала от него. Сама она, может быть, и не занялась бы этим.

Я знал её почти с её детства, со второго курса. Я был старше, после армии. Они были девочки такие… Мы с ней дружили — и с её подругами. 96-я комната общежития.

Это был человек удивительной доброты и расположенности. Думаю, это тоже сыграло роль в её судьбе.

Я поступил вы университет в 1957 году. До этого была Венгрия, потом Чехословакия. Мы многое знали. Я был, наверное, более радикальным. Риту это меньше волновало до поры до времени. А её активная деятельность, я думаю, началась всё-таки с Пименова. Он давал ей литературу — как она мне говорила.

Но на суд я не пошёл. Я был почти на всех политических процессах — Рогинского, Азадовского, Марамзина… Но на этот — не пошёл. Несмотря на то что Риту очень любил. Мне было страшно обидно. Это была нелепая история. Ей дали эту работу и не объяснили, как её делать. У неё был список людей, которым она давала литературу. Она по простоте душевной занималась просветительской деятельностью, не думая о последствиях.

ЕЯ: Там был кто-то, кто изначально её «пас»? В деле фигурируют фамилии — Тиме, Ильина…

ЯГ: Я сейчас уже не помню подробностей. Думаю, нет. Скорее всего, кого-то зацепили. Всё делалось небрежно. У кого-то при обыске нашли материал, раскололи человека, по цепочке дошли до источника. Технология была простая.

Тем более что Риту уже один раз приглашали в Большой дом как свидетельницу. Там была живописная история. С нами учился Валера Новиков — наш приятель, вместе водку пили. Он пытался писать что-то. Потом он стал генералом КГБ. Валера был активным деятелем народной дружины комсомольской. И он писал рассказы. Я помню, он на Литобъединении читал о гражданской войне. Романтический комсомолец. И потом пошёл по этой линии. То есть сначала по комсомольской. А вербовали ведь из комсомола туда. Я его как-то встретил ещё. Он был полковником. Мы с ним прошлись по Невскому. Поговорили. Когда Риту допрашивали, вошёл Валера, увидел её и сказал: «Что ты здесь делаешь? Выйди». Поговорил со следователем и в коридоре сказал ей: «Пошла вон. Чтобы больше не было поводов».

Но когда я просил через общего знакомого — не может ли он помочь Рите, — он ответил: нет, теперь уже ничего невозможно. Это не в его власти. Он был одним из двух заместителей председателя КГБ, занимался пятым отделом — диссидентами.

ЕЯ: Вы в это время с ней общались?

ЯГ: Очень. Я бывал у неё, говорил, что надо быть осторожнее. У неё везде лежали «Континенты» — это в коммунальной  квартире. Как вам кажется?

ЕЯ: Это было по какой-то  доверчивости?

ЯГ: Конечно. Не по легкомыслию даже. Рита была светлый человек. Доверчивый. Добрый. Хотела делать добро, как умела. Когда появился такой друг, как Револьт, и появился источник литературы, она читала с увлечением — и хотела, чтобы читали её знакомые. 

Мы виделись регулярно — до самого ареста. У людей которых вызывали, обо мне спрашивали. Но меня не трогали. В ее списке меня не было. Хотя знали о нашем знакомстве. Более того — я рекомендовал её на работу в Институт абразивов. Там научным руководителем был Михаил Эфрос, муж Нины Катерли. Когда Рита осталась без работы, я попросил — её взяли в архив. Следствие пыталось выяснить, как она туда попала. Эфрос сначала уклонялся от ответа. Я сказал: естественно, скажи, что это моя соученица. Последствий не было. Они обо мне знали, но не трогали.

Потом мы собирали деньги, посылали ей.

ЕЯ: Вы переписывались, когда она была в ссылке?

ЯГ: Один раз обменялись письмами. У меня не очень силён эпистолярный инстинкт. Потом я знал о ней от подруг.

ЕЯ: Вы пытались помочь ей, когда она вернулась и болела?

ЯГ: Да. Это уже после 90–91 года. Я некоторое время был в руководстве Союза писателей. Вместе с представительницей «Мемориала» мы ходили в исполком, где, как я теперь понимаю, они торговали комнатами. Несколько раз были у председателя райисполкома Тарасевича — демократического деятеля, который был окружен прохвостами старыми исполкомовскими, которые, естественно, голову морочили. И когда комнату находили для Риты, то немедленно оказывалось, что она уже на кого то оформлена. Это была длинная и отвратительная история. Я корю себя до сих пор. Мне надо было идти к Собчаку, с которым я был знаком хорошо. Может быть Анатолий Александрович что то сделал. Он мог — какие то возможности цыкнуть у него были. Но мы опоздали.

ТЖ: Это история Риты — это история человека, которого случайно зацепила эта машина?  Никакой реальной угрозы для советской власти эта маленькая хрупкая женщина не представляла.

ЯГ: Как сказать. Она действительно распространяла антисоветскую литературу. С их точки зрения — представляла угрозу. Парадокс в том, что антисоветской считалась литература, рассказывавшая про реальную жизнь…Квалификация материалов зависела от ситуации и от следователя. Иногда установка была изначальная: если человека надо изъять — в дело пойдёт всё.

ТЖ: Её сознательно отправили в район урановых рудников, где никто не доживал до сорока?

ЯГ: Думаю, да. Они не могли не знать, куда её посылают. Небольшой срок — зато получи своё.

ТЖ: Практически смертельный.

ЯГ: Конечно. Смертный приговор. Не сомневаюсь… Даже честно говоря, я не очень понимаю,  почему надо было ее погубить. Она признала свою вину. Вызывало жуткое озлобление, когда человек упирался. Трудно понять… Там же ведь тоже многое зависело от конкретного человека, который вел дело. Были более злобные, были менее злобные. Все мерзавцы, но все-таки разного пошиба. Непонятно. Я и тогда был поражен жестокостью и нелепостью этого приговора. Потому что может быть, в простом лагере, отсидев год, она бы осталась жива.

ТЖ: А потом ей не вернули комнату в Питере, и она должна была жить в  Луге со своей полубезумной матерью и сестрой.

ЯГ: Или мыкаться по подругам. Особенно потрясающе, что это уже было после советской власти. Я помню, я Тарасевича убеждал, что это нелепость. «Ее посадили за распространение Солженицына, а мы сейчас в журнале его публикуем. Так вы должны её благодарить и наградить, и дать ей отдельную квартиру. Вы бы не сидели здесь, если бы не такие, как Рита.» — «Да, конечно. Мы ищем. Но по закону, отдельная квартира не полагается.» 

И все это тянулось, пока не дотянулось. Потому что аппарат остался тот же. Я видел: мы трижды были у него, он сразу собирал сотрудников своих. Он был человеком неопытным, никогда этим раньше не занимался, и они морочили нам голову всякими глупостями. Убить хотелось.

ТЖ: А была ли перестройка?

ЯГ: Перестройка была. И в конце концов, много народу выпустили. И советская власть кончилась. Но ведь денацификации не было. Особенно на низовом и среднем уровне, все остались на своих местах, и, конечно, они никакой симпатии к Рите не питали.

ЕЯ: Она оставалась социально далекой.

ЯГ: Она оставалась врагом народа, который по недоразумению, по нелепому повороту истории, что-то требует вместо того, чтобы сказать спасибо, что ее выпустили.