Александр Александрович Ефимов не был моим биологическим дедом: он был вторым мужем моей бабушки, Лидии Марковны Крахмальниковой. Но он удочерил мою мать, Галину, и она называла его отцом.
В 1957 году, после получения свидетельства о его смерти, у бабушки случился тяжелый инфаркт. Работать она уже больше не смогла, сидела дома, а летом меня с ней отправили под Киев, в Ворзель, где мой прадед, Марк Маркович Крахмальников, живший в Киеве, снял дачу для себя и для нас – две комнатки по соседству. Ей было 53, мне – одиннадцать. В жаркие послеполуденные часы она отлеживалась за закрытыми ставнями, и день за днем рассказывала…
Про то, как пустел ночь за ночью киевский Дом Врача. Как ночь за ночью не спали его обитатели, ожидая у окон, к какому подъезду часа в два ночи подъедет «черная маруся», а потом слушали у дверей шаги по лестнице — на какой этаж прогрохочут сапоги. Про то, как аресты начались с заведующего наркомата, как на его место назначили заместителя, потом арестовали заместителя, тогда на его место назначили зав отделом, потом посадили завотделом… как в конце концов наркомом здравоохранения Украины стал како-то мелкий служащий, который ходил по отделам и предупреждал всех – «Ты мне теперь теперь не «тыкай», я теперь нарком!»…
Как много лет спустя знакомые рассказывали ей о разнарядках на выявление «врагов народа», спущенных сверху – не выполнишь, посадят тебя, и на пике этой кампании уже даже некогда было выбивать из арестованных имена следующих «вредителей» или «шпионов» — брали телефонную книгу и арестовывали всех с фамилиями на такую-то букву, или всех с армянскими фамилиями. И как потом сажали тех, КТО сажал.
Как главному энкавэдэшнику приглянулась их новенькая квартира и он предложил им 24 часа на то, чтобы исчезнуть, в обмен на ключи. Как нянечка (вырастившая мою маму, а потом и меня) настояла, что уходить нужно немедленно («не верю я им!»), и оказалась права — через несколько часов за ними вернулись, но квартира уже была пуста, и случилось чудо – искать не стали. Как после ареста мужа ее просто не пустили на завод, где она работала директором, — отобрали пропуск и партбилет. Как она ждала Сашу, которому дали десять лет без права переписки, долгие годы, верила, что он вернется — ведь некоторые же вернулись, — и вот недавно узнала, что он умер в лагере в 1944м году…
История семьи в бабушкиных рассказах переплеталась с историей страны. Это тогда я услышала про голодомор и про полную неготовность к войне, про дело врачей и смерть Михоэлса, и завершил все профессиональный диагноз экономиста – «социализм экономически несостоятелен – система не работает и работать не будет». Этот рассказ был сильнодействующей прививкой против иллюзий, которыми тешат себя неплохие люди до сих пор.
Мы подружились с ней в то лето – она всю дальнейшую жизнь она меня поддерживала во всех трудных ситуациях, помогала растить двойню, которую я родила на третьем курсе института (точнее, это она их растила, а я ей иногда помогала в перерывах между попытками заработать деньги неденежной профессией театрального критика).
Однажды в 1975м я ненадолго вышла из дому, оставив на бабушку больных детей, и вернулась через несколько часов под конвоем двух вежливых товарищей из органов, которых интересовали книжки на моих полках. Я боялась, что бабушка разволнуется и ей станет нехорошо с сердцем — к тому времени оно уже было очень изношено. Но увидев товарищей, она вытянулась в струнку и стала удивительно спокойна. Когда меня уводили обратно, она сказала – «Ни о чем не беспокойся» — и как я узнала потом, позвонила немедленно всем, кому кого надо было предупредить с коротким сообщением: «У нас был обыск»
Времена были вегетарианские, и да и найденная литература не тянула на серьезный разговор (из трех конфискованных книжек две были томами «Доктора Живаго»), так что я отделалась легким испугом. К вечеру меня отпустили домой. «Я их сразу узнала, — сказала бабушка, – у них все те же лица.»
В 2005 году в Цфате я записала воспоминания моей матери, которые позже опубликовала как очерк «Детство Галины» — они детально совпали с бабушкиным рассказом.
В 2015 году я послала запрос в Киев, где архивы НКВД открыли тогда, когда в России закрывали то последнее, что ещё оставалось открытым со времён перестройки. Через некоторое время на моё имя пришёл объемистый конверт с копиями страниц из дела Александра Ефимова, и я узнала дату его смерти, которую не знали ни бабушка, ни мама, — он был расстрелян через три месяца после ареста.
В мае 2017, когда мы с Эдом собирались в Киев на церемонию установки таблички «Последний адрес» в память деда — оказалось, что есть квартира на съем в том самом доме, из которого его увели 1 сентября 1937 года. Другой подъезд, другой этаж, но это именно тот самый знаменитый «Дом врача-2» рядом с Крещатиком, построенный в 1937 году для работников наркомата здравоохранения Украины, где Ефимов заведовал эпидемиологическим отделом. Планировка квартир была, по видимому, одинаковая – и по описанию матери я легко вычислила, в какой комнате был его кабинет.
«Квартира в Доме Врача была из трех комнат плюс кухня. Балконы были во всех комнатах, кроме кабинета. Балкон детской и кухни соединялся – он выходил во двор, а столовая и кабинет – на улицу.
В кабинете было большое окно, в углу по диагонали стоял стол, за которым лицом ко входу сидел отец. С правой стороны от входа во всю стенку стеллажи, на них – книги в кожаных переплетах с золотым тиснением, в основном классика. На нижних полках лежали связки медицинских журналов.
Отец работал по ночам. Заходишь в кабинет – всегда одна и та же картина: отец пишет за столом (он писал книги про инфекционные заболевания), перед ним – стакан крепкого чая, а мама сидит у стенки слева у этого же стола с вышивкой (она вышивала себе кофточки).
В мае 2017 года в Киеве ночами в такой же точно комнате мне не спалось — я пыталась представить, как бабушка и Саша провели последние дни перед его арестом – уже зная, что на них надвигается. История, которую я услышала впервые 60 лет назад, вдруг обросла плотью и кровью.
Дело деда. Комментарии.
Кинематический театр "Шарманка" 